Михаил, тяжело дыша, стянул ремень безопасности, который странным образом затянулся, словно петля. На его шее остались красные следы.
— Теперь понятно, — выдохнул он. — Она не могла попасть домой. Её не пускали. Потому что это не муж и не судьба были виной. Она сама убила своих детей.
Саша закрыла глаза. Серебро в них вспыхнуло и угасло.
— Тогда сегодня мы освободили их всех, — сказала она. — Но если даже призраки могут лгать самим себе… что же ждёт меня?
Алина подошла ближе, обняла её за плечи.
— Главное, что мы сделали правильно. Остальное разберём потом.
Снаружи уже занимался рассвет. И на миг всем троим показалось, что дорога, ведущая от дома, стала светлее.
Глава 24. Огонь и сталь
Исчезновения начались, как это всегда бывает, поодиночке и будто бы «не опасно». В ленте новостей — короткие заметки: студентка не вернулась с занятий; молодая мама не дошла до дома с детской площадки; офисная сотрудница «исчезла по дороге». Полиция отметила совпадение районов, журналисты — удобные заголовки, а дворники наутро смахнули с тротуаров дождевую пыль, будто вместе с ней можно было смести и тревогу. Потом пропала Алина.
Саша сначала не поверила. Телефон молчал, её чаты светились последним «онлайн час назад», а в ответ на звонки — гудки, тонкие, как проволока, режущая ухо. В груди у Саши что-то хрустнуло, будто обрывалась тончайшая нить, держащая её к земле. В следующий миг квартира содрогнулась: разбилось зеркало в прихожей, кофейная кружка треснула в руке, занавески сорвало с карниза. Михаил поймал её за плечи — жёстко, как всегда, — но руки у него дрожали.
— Дыши, — сказал он глухо. — Её забрали — значит, оставили след. Мы найдём.
— Это я должна была… — выдох превратился в сип. — Держать рядом, чувствовать… Боже, если с ней что-то…
Михаил не ответил. Он уже перебирал на столе карты районов, распечатки заявлений, фото с камер дворов. Запах мокрого асфальта тянулся из приоткрытого окна; город дышал дождём, и в этом дыхании было что-то чужое, горячее.
След оказался странно очевидным для того, кто умел его читать. Исчезновения собирались в дугу — цепь тёплых точек на термокартах, будто кто-то чиркал спичкой по мокрой стене. Концы дуги сходились у старой теплотрассы, целого подземного города труб, от которого тянуло паром и железом. Здесь ещё работала старая котельная — теплогенератор с круглым кирпичным дымарём и проржавевшими лестницами. Ночью он гудел, как животное; днём только хрипел, сплёвывая пар.
— Пахнет гарью, — Михаил поднял голову, втягивая воздух. Волк в нём вслушивался и внюхивался в то, что людям не слышно и не дано. — И… серой. Старой. Как из сказок у печки.
— Сказки редко лгут насчёт запахов, — отозвалась Саша. Серебро коротко дрогнуло в её глазах и угасло. — Пошли.
Котельная встретила их лёгким дрожанием пола и тяжёлым паром, садящимся на ресницы. Они прошли вдоль главной нитки — трубы под свист клапанов — и вышли в зал с решётчатым настилом. Там, в горячем мари, стояли трое. Один — и сразу трое. Высокие, сухоплечие, одинаковые до смешения: одно лицо, одна улыбка, один голод в жёлтых глазах. Воздух вокруг них дрожал от жара, и в этот дрожащий воздух врезался тонкий звук цепи.
За спинами тройки — клетка. Ржавая, но крепкая; прутья выгнуты внутренними ударами, замок облит чем-то чёрным, пахнущим смолой. Внутри — четыре девушки, в конце — Алина. Она сидела, прижав колени к груди, и увидев Сашу, вскинула подбородок так знакомо, как будто этим жестом возвращала её к жизни.
— Ну что, суккуб, — заговорил правый из троицы, и левый продолжил его фразу, а средний закончил, — дошла до нашего огня?
Звук их голосов накладывался: то один говорил, то другой подхватывал, и фраза получалась как трёхголосая песня, от которой кожа шла мурашками.
— Отпустите их, — сказала Саша. Голос был ровный, но кисти уже маревом пульсировали. — И мы уйдём, будто ничего не было.
— Они нужны, — усмехнулся средний. — Голоду.
— И ты нужна, — добавил левый.
— Особенная, — закончил правый. — Серебряная.
Михаил шагнул вперёд. Движение было будто простым — распахнул пальто, поставил шаг. Но Саша впервые увидела всю подготовку, целиком. Из чёрного чехла, лежавшего у стены, он вынул меч — узкий, длинный, с тёплой матовостью стали. На рукояти — вкраплённые, словно вросшие, чешуйки металла; на клинке — старые, выжженные на раскалённом железе знаки. Потом такая же естественная, как вдох, связка движений: кольчуга легла на плечи, рассыпавшись тугими рядами колец; щит с выжженным знаком, похожим на солнце в венце, встал на левую руку.