— Откуда? — Саша не удержалась.
— Из запасов, — коротко ответил он. Волк в голосе шуршал сталью. — Кованно там же, где они родились.
Троица рассмеялась в три глотки, и смех их был, как треск смоляных поленьев. Потом — вдох. Горло одного выгнулось пузырём; губы второго расселись огнём; третий распахнул рот, как жерло. Пламя ударило разом.
Щит ответил гулом. Пламя, встретившись с выжженным солнцем, рассыпалось хищными искрами, осело рыжим снегом и погибло. Михаил шагнул — и стал таким, каким его редко видела даже Саша: рубка с короткими амплитудами, как будто клинок продолжал мысли, не руки. Пламя вторично — щит выше; отскок — клинок в диагональ; шаг влево — удар обраткой, и на клинке вспыхнуло красным кровь, пахнущая жареным железом.
Саша в этот момент ушла в тень пролетов — к клетке. Замок шипел, как змея; к нему тянулись тёмные потёки смолы, а по краям было выцарапано: «НЕ ОТКРЫВАТЬ». Она коснулась металла — и серебро рвануло из глаз, хлынуло в пальцы. Металл заголосил — заметно, как живая вещь, — и разошёлся, словно расплавленный в сердцевине. Дверь выпала внутрь, как выломанный зуб. Девушки кинулись к выходу; Алина задержалась на секунду, встретилась с Сашиными глазами — и шепнула:
— Я знала, что ты придёшь.
Саша кивнула. Серебро дрогнуло слабее — она удержала его, обрубила на грани, как ножом. Это было новым умением: не пить, когда голод орёт; не срывать пленку реальности, когда сердце просит силы.
На площадке огня стало ещё больше. То ли котёл поддал давления, то ли Горыныч разозлился — воздух дрожал так, что решётки настила звенели. Один из «братьев» ушёл в разворот, огонь у него был длиннее, почти белый, прожигающий. Михаил опустил щит под углом, огонь встал пологом и размазался вбок, лижет ржавые перила, поднимает вонь перепалённой краски. Второй в это время попытался зайти с тыла — но получил ребром щита под ключицу и с хрипом отлетел к трубе. Третий вошёл с низкой дугой — клинок встретил его прямой, как стрела: в грудь, между рёбер, туда, где живёт имя. Кровь вспыхнула, как керосин на тряпке.
— Один, — коротко бросил Михаил.
У второго от удара щитом вывернуло плечо; он заорал и выплюнул огонь неровной струёй. Михаил нырнул под струю, щит остался наверху, клинок пошёл снизу вверх и, будто рисуя молнию, снёс голову. Та упала на решётку, катнулась и, соприкоснувшись с горячим железом, плюнула паром.
Третий попытался бежать. И сделал ошибку — бросил Саше спину. Серебро в её глазах распахнулось вдоль зрачка вертикальной жилкой. Она вдохнула. Воздух вошёл ей в грудь, как тонкая игла — и вместе с ним потянулось чужое. Жизнь третьего — жаркая, как угли, вязкая, как смола, — оторвалась от мышц и кожи и полетела к ней, оставляя за собой тонкий дымный шлейф. Он будто сделал шаг в пустоту — и обмяк, как манекен, из которого вынули сточенные пружины. Упал. Пепла не осталось: только чёрная полоска на настиле, как клеймо.
Тишина накрыла зал одновременно с паром, который опустился пледом. Где-то вдали щёлкнул клапан, отозвалась труба. Саша стояла, дышала часто — и поднимала руку: Алина уже бежала к ней, споткнулась, но Саша подхватила, и обе на мгновение замерли в объятии, слишком крепком для простого «живы».
— Ты… — голос Алины сорвался на смех и слёзы. — Ты чокнутая, конечно. Но ты пришла.
— Всегда, — сказала Саша, и это «всегда» тоже звучало безрассудно.
Михаил, опирая щит на бедро, медленно выдыхал. Пар на его кольчуге шипел, пот на висках смешивался с гарью, а в глазах сидел зверь — усталый, но очень удовлетворённый своей работой. Он перевёл клинок в «спокойно», тыльной стороной ладони стер кровь с лезвия, как когда-то учили те, кто ковал эту сталь в огне Горыныча.
— Теперь знаешь, — сказал он негромко. — Их пламя — их же гибель. Только тем же огнём их режет до кости.
— И где ты это хранить умудрился? — Алина, всхлипывая, выглянула из-за Сашиного плеча и, несмотря на соль на губах, нахально оценила плечи Михаила в кольчуге. — Музей древностей МВД? Или у тебя дома, под кроватью, отдельная комнатка для рыцаря?
— Есть сундук, — сухо ответил он, подхватывая щит. — И старые друзья. Всё остальное — подробности.