— Сюда, — Саша коснулась холодной стены подземного перехода. — Они «шьют» углы. Там, где тень не подчиняется лампам.
Подземка была пустой. Лампы моргали и гудели, словно кто-то тянул их нити, и свет спотыкался. На плитке — влажные шаги, без рисунка подошвы. Слишком ровные и круглые, будто оставленные… пустотой.
— «Пустые», — сказал Михаил. — Люди без лиц?
— Без всего, — ответила Саша. — От них только оболочка и скрип на поворотах.
Шаги привели их в сервисный коридор метро. Воздух дрожал подземным ветром, как струна. За дверью, в которой когда-то держали оборудование, тянуло сладкой гарью — знак серых плащей. Саша приложила ладонь к металлу. Серебро тонкой жилкой срезануло замок: шипение, дымок, и дверь отворилась, будто её давно никто и не запирал.
Внутри был цех. Не для железа — для людей. На верстаках, вместо тисков — кожаные ремни; на гвоздях — маски из воска и нитей; банки с мутной жидкостью, где всплывали и тонули бледные клочки кожи. На стене — круглый стол, рассечённый на сектора: «Личины», «Голоса», «Жар», «Холод». В центре — игла такого размера, будто ей прокалывали не кожу, а мир.
Саша шагнула к столу и сразу увидела его. Мужчину лет тридцати, привязанного к стулу. Безо рта. Губы зашиты тончайшей проволокой, глаза без ресниц, но в зрачках — такая паника, что у Саши свело скулы.
— Тише, — сказала она и сорвала проволоку одним движением. Серебро вспыхнуло и погасло, будто извиняясь. — Кто ты?
— Я… — он закашлялся кровью. — Курьер. Меня просили передать письмо… потом туман… и… — пальцами он нащупал лицо, будто проверяя, всё ли на месте. — Они вынимают нас через голос.
Михаил обошёл верстаки. На одной полке лежали печатные рамки с отпечатанными именами. Каждое — как маленький приговор. «МАРИНА С.», «СВЕТЛАНА К.», «АЛЕКСАНДРА В.». Он замер на последнем и тихо выдохнул.
— Они делают партии, — сказал он. — По именам. Удобнее шить по лекалам.
От дальнего проёма дохнуло холодом. Саша подняла взгляд. Там, где коридор прятал вторую комнату, что-то шевельнулось — полутона сложились в фигуру. Серая маска, плащ, руки в перчатках.
— Вовремя, — сказал мягкий голос. — Мы как раз готовили новый заказ.
Сразу трое шагнули из тьмы. Как всегда: одинаковый рост, одинаковые движения. У каждого — шпулька на поясной цепи, в которой вместо нитей клубилась дымка.
— Ваша работа подпадает под закон утилизации, — сухо сказал Михаил, перехватывая меч. — Пункт первый: сжиганию подлежит всё.
— О, волк, — прошелестел левый. — Ты снова принёс своё солнце?
— И серебряную девушку, — подхватил правый. — Мы шьём свободу лучше, чем дворы.
— Но ты отказалась, — закончил средний масляным тоном. — Поэтому теперь ты — образец.
Саша не далась увести разговор. Она вдохнула — притушенно, на половину дыхания, чтобы не скосить курьера. Воздух в комнате качнулся, как от глубокой волны. Серые шагнули вразнобой — тонкая расшивка оборвалась на секунду. Этой секунды хватило: Михаил рванулся, щит — вперёд, клинок — диагональю. Первый удар снес маске половину стеклянной улыбки; второй клинч отбросил второго на стол с банками — стекло застонало и разлетелось, пахнуло спиртом и кожей.
Третий поднял руки, как дирижёр. Шпулька на его поясе зажужжала, и нити выстрелили, как струи. Они прилепились к плечам Михаила, к щиту, к клинку, к его горлу — и затянули. Волк рыкнул, клацнул зубами в пустоту — и не достал. Нити тянули его вниз, в схемы на полу.
— Не-ет, — прошептала Саша, и серебро ударило из зрачков на полуслове.
Нити почернели, дымясь, а потом лопнули одна за другой звонкими хлопками. Серый дёрнулся так, будто ему вырвали сухожилие. Саша шагнула вперед — руки открыты, дыхание ровное. Её новый контроль был тонкой бритвой: вытягивать — дозировано, стежок, вдох, стежок, выдох. Она сняла с третьего только верхний слой — как кожу с молока, чтобы не убить, а опустить на колени. Он упал, маска треснула, и из-под стекла показались глаза: очень человеческие. Слишком.
— Кто заказал меня? — спросила Саша прямо. — Имя.
— Мы не… — он попытался улыбнуться, и кровь пошла из-под стекла. — Мы не называем имена… мы их печатаем.
Правый уже поднялся и крутил на пальце иглу: сверхтонкая, чёрная, с резонансом в металле. Он метнул — чёрный молниеносный блиц. Михаил подставил щит, но удар прошёл сквозь металл, как через бумагу. Игла вошла в плечо — волк хрипнул, огонь прошёл по руке до кончиков пальцев.
— Не трогай его! — Саша сорвалась, и серебро бахнуло в полную силу.
Комната побледнела. Стёкла заплакали, лампы взвыли. С двух Серых жизнь пошла дымом — не до конца, ровно столько, чтобы ударить им по ногам и рукам, выключить ножевые мышцы. Средний, ещё на коленях, захрипел:
— П… подвал… «Рябиновая». Пункт «Нити». Там мастер. Там заказы. Там твоё имя.
Саша рывком сорвала иглу из плеча Михаила и выплюнула из пальцев серебряную искру — металл побелел и распался в пыль. Волк сплюнул кровь, встал, как будто заново собирал себя по кости.
— Уходим, — сказал он. — Здесь сработают «сборщики». Через минуту-две от нас останутся аккуратные пустоты.
Они дотащили курьера до выхода, и в этот момент в дальнем коридоре поднялось шипение — как в чайнике, только на тысячи литров. Воздух темнел — в нём по диагонали плели сетку новые нити.
— Я задержу, — Михаил уже бросил щит на пол и поднял его, как заслон, над головами. — Саша!
— Видела, — она ухватила курьера за ворот, поволокла. Серебро работало мягко, едва касаясь — как хирургическая нить, что стягивает рану. Нити «сборщиков» жгли щит искрами, пахло палёной смолой, и в этом запахе был другой — свежий, уличный воздух.
Они вывалились на платформу закрытой станции. Турникеты заржавели, афиши пожелтели, на стенах плясал бледный свет. Саша опустила мужчину на лавку и ткнула ему в ладонь пузырёк из аптечки.
— Пей. И беги к охране. Скажешь: потерялся.
— Но я… — он посмотрел на неё широко и глупо, как все уцелевшие. — Кто вы?
— Твои удача и чёрт, — отрезал Михаил. — Беги.
Поезд-призрак, как всегда на заброшенных линиях, проскрежетал где-то в темноте, и их трое, усталые и живые, остались одни.
— «Рябиновая», — повторила Саша. — Пункт «Нити». Там мастер. Там — имена.
Михаил кивнул, срывая рукав, чтобы осмотреть прокол.
— Дальше будет хуже, — сказал он почти спокойно. — И ближе — к тебе.
— Тем лучше, — Саша впервые за ночь улыбнулась — коротко, остро. — Я тоже охотник.
Сверху, через вентиляцию, пахнуло настоящим городом — мокрым камнем, бензином, хлебом. Они поднялись по служебной лестнице. На поверхности небо было низким, и в нём наливалась новая гроза. Затишье кончилось. Охота началась.