Комната побледнела. Стёкла заплакали, лампы взвыли. С двух Серых жизнь пошла дымом — не до конца, ровно столько, чтобы ударить им по ногам и рукам, выключить ножевые мышцы. Средний, ещё на коленях, захрипел:
— П… подвал… «Рябиновая». Пункт «Нити». Там мастер. Там заказы. Там твоё имя.
Саша рывком сорвала иглу из плеча Михаила и выплюнула из пальцев серебряную искру — металл побелел и распался в пыль. Волк сплюнул кровь, встал, как будто заново собирал себя по кости.
— Уходим, — сказал он. — Здесь сработают «сборщики». Через минуту-две от нас останутся аккуратные пустоты.
Они дотащили курьера до выхода, и в этот момент в дальнем коридоре поднялось шипение — как в чайнике, только на тысячи литров. Воздух темнел — в нём по диагонали плели сетку новые нити.
— Я задержу, — Михаил уже бросил щит на пол и поднял его, как заслон, над головами. — Саша!
— Видела, — она ухватила курьера за ворот, поволокла. Серебро работало мягко, едва касаясь — как хирургическая нить, что стягивает рану. Нити «сборщиков» жгли щит искрами, пахло палёной смолой, и в этом запахе был другой — свежий, уличный воздух.
Они вывалились на платформу закрытой станции. Турникеты заржавели, афиши пожелтели, на стенах плясал бледный свет. Саша опустила мужчину на лавку и ткнула ему в ладонь пузырёк из аптечки.
— Пей. И беги к охране. Скажешь: потерялся.
— Но я… — он посмотрел на неё широко и глупо, как все уцелевшие. — Кто вы?
— Твои удача и чёрт, — отрезал Михаил. — Беги.
Поезд-призрак, как всегда на заброшенных линиях, проскрежетал где-то в темноте, и их трое, усталые и живые, остались одни.
— «Рябиновая», — повторила Саша. — Пункт «Нити». Там мастер. Там — имена.
Михаил кивнул, срывая рукав, чтобы осмотреть прокол.
— Дальше будет хуже, — сказал он почти спокойно. — И ближе — к тебе.
— Тем лучше, — Саша впервые за ночь улыбнулась — коротко, остро. — Я тоже охотник.
Сверху, через вентиляцию, пахнуло настоящим городом — мокрым камнем, бензином, хлебом. Они поднялись по служебной лестнице. На поверхности небо было низким, и в нём наливалась новая гроза. Затишье кончилось. Охота началась.
Глава 36. Живой кошмар
Саша не спала три ночи.
Каждый раз, едва она закрывала глаза, перед ней появлялась та фигура — женщина в сером, лицо которой сползало, как воск, открывая пустоту. Она стояла в коридоре и шептала:
— Ты уже наша. Ты просто не поняла.
Проснувшись, Саша ощущала, что серебро внутри гудит, как перегретый провод.
Михаил сидел рядом, наблюдая. Он не спал тоже — только ждал, пока она сорвётся.
— Ты начинаешь терять себя, — сказал он однажды утром, когда она опустила ладони в холодную воду и смотрела, как капли дрожат на коже. — Слишком много серебра.
— Я жива, — отрезала она. — Значит, не потеряла.
Но ночью кошмар стал явью. Они шли по складам, и в одном из пустых залов Саша увидела… саму себя. Точнее — копию. Та стояла в центре, серебро в глазах сияло, губы искажала хищная улыбка.
— Вот кем ты станешь, — прошептал двойник. — Вот твоя свобода.
Она шагнула — и мир вокруг дрогнул. Саша почувствовала, что её жажда сама тянется к отражению, будто признавая его. Михаил рванулся, схватил её за руку.
— Смотри на меня! — крикнул он. — Не на неё!
Серебро в её глазах дрогнуло, и двойник рассмеялся — звук, от которого стены лопались. А потом исчез.
Осталась только Саша, дрожащая, с руками, сжатыми в кулаки.
— Они лезут внутрь, — прошептала она. — Не только снаружи.
Глава 37. Любовь на крови
Они вернулись под утро. Город дышал дождём. Саша сидела на подоконнике, волосы прилипли к щеке. Михаил стоял рядом и молчал. Он всегда молчал, когда внутри у неё рвалось.
— Скажи что-нибудь, — попросила она, глядя в окно.
— Боюсь, — признался он.
— Меня?
— Потерять тебя.
Она резко обернулась, серебро в глазах горело.
— Но ты же знаешь, что я могу убить тебя одним вдохом.
— И всё равно я здесь, — ответил он спокойно.
Это сломало её. Она рванулась к нему, поцелуй был горьким, как вино после крови. Руки срывали одежду, дыхание было рваным, она ощущала, как сердце его бьётся под её ладонью.
В этот раз она не сдерживалась. Она пила его жизнь — не всю, чуть-чуть, ровно столько, чтобы почувствовать вкус. Михаил застонал, но не от боли, а от того, что сам позволил.