— Правую! — крикнула она, захлёбываясь дымом.
Правую спираль держал мастер. Не маска — лицо. Молодое, красивое, настолько обыденное, что глаз скользил мимо. На его поясе висели три шпульки: «Голоса», «Лики», «Жар». Он стоял прямо посреди улицы и дирижировал горящему городу одним пальцем.
— Наконец-то, — сказал он, когда Саша подошла. — Ты — узор, которого нам не хватало.
— Ты — узор, который я распарю, — ответила Саша и вдохнула.
Мастер даже не моргнул. Он поднял руку, и голоса заговорили сразу — десятки, сотни, все любимые, нужные: мамин смех до болезни, первый шёпот Михаила «я здесь», хрип Алины в тот день, когда Саша вытащила её из серой паутины. Сердце Саши рванулось. Колени подогнулись.
— Отдай, — сказал он ласково. — Мы сошьём из этого идеал.
В тот миг на него рухнул чёрный силуэт: волк. Щит отбросил тонкую иглу, клинок скользнул по запястью. Мастер отступил, удивлённый — всего на шаг. Этого хватило: Саша шепнула «Доля», сорвала шпульку «Голоса», и мир сразу стал тише, как будто выключили радио на кухне.
— Ошибка, — ровно сказал Мастер. И включил «Жар».
Улица вспыхнула. Воздух стал стеклянным. Кожа мгновенно сохла, горло облизывал песок. Алина, задыхаясь, высыпала последнюю соль — вокруг них встал мерцающий круг, не дающий пламени сомкнуться. Саша нащупала вторую шпульку, но пальцы скользили — металл был раскален.
— Держи, — прохрипел Михаил и подставил щит. Белое солнце на нём загудело, огонь рассеялся, как вода на раскалённой сковороде. Саша ухватила «Жар», выкрутила, и пламя обмякло.
Мастер впервые улыбнулся неуверенно. Он шагнул назад — и пропал в дыму. Узел правой спирали распустился, и город, словно моряк после волны, вдохнул полной грудью. Но издалека уже ползла новая тьма: бой только набирал обороты.
Глава 50. Первая потеря
К вечеру небо село на крыши окончательно. Ветер пах мазутом и кровью. Они укрылись в полуподвальном кафе, где когда-то пекли пироги; теперь на противне лежали аптечки, на барной стойке — рации, а в печи грелось ведро воды. Саша сидела на мешке с мукой, прислонясь спиной к стене, и смотрела, как Алина перевязывает царапины Михаила. Голос города стал глухим — словно кто-то набросил на него ватное одеяло.
— Сколько ещё? — спросила Алина шёпотом.
— Пока они не устанут, — ответил Михаил. — Или не перейдут к сердцу. Они ищут наш разрыв.
Слово ещё не успело оплыть, как дверь кафе повело внутрь тяжёлым ударом. В проём ввалился человек в куртке курьера — тот самый, что они спасли на станции. Лицо — бледное, глаза — стеклянные.
— Помощь… — выдохнул он.
Саша почувствовала поздно: под кожей у него шевелились нити. Она вскочила—
— Назад!
Курьер взорвался облаком серой паутины. Нити шваркнули по комнате, цепляясь за всё живое. Один жгут ударил Алину в плечо; другой ухватил Михаила за шею; третий лег Саше на запястье, холодной удавкой.
— Руби! — крикнул Михаил, но щит лежал у стены.
Из подсобки, не раздумывая, выскочила хозяйка кафе — сухонькая женщина с обожжёнными руками. В другой жизни она пекла ватрушки, а в этой схватила кухонный тесак и метнулась между ними и паутиной. Она рубила нити, как лапшу, ругалась шёпотом по-деревенски и успевала креститься через слово. Нити кричали высоким детским голосом — Плетельщики пришивали к ним голос «жалости», чтобы руки дрогнули. Её руки не дрогнули.
— Бегите! — крикнула она, когда первый жгут впился ей в грудь.
— Нет! — Саша рванулась, серебро в глазах бумкнуло колоколом, нити на миг сгорели. — Держитесь, тётя…
— Галя, — улыбнулась она неожиданно ласково, и лицо её стало тем, каким было в мирной печи. — Галя я. А ты… будь. Слышишь?
В следующий миг узел под её ключицей вспыхнул: Плетельщики вшили в курьера «обратный стежок». Если паутину резать слишком близко — она возвращалась в того, кто режет. Галя перехватила удар собой, даже не поняв, что делает невозможное. На секунду Саша чуть не перевернула воздух — вдохнуть жизнь силой обратно, схватить умирающее и притянуть… Но поняла: это будет не жизнь Гали, а пустая оболочка. И сжала кулаки так, что костяшки побелели.
Михаил прорвался, сорвал с неё последний жгут, прижал к стене. Алина заливала солью остатки паутины, шептала что-то, пламя свечи дрожало в её пальцах, не желая умирать. Курьер опал мешком тряпок, нити, потеряв мастерскую руку, превратились в серый мусор.