Тот вытер нос рукавом и рассеянно закивал, беззвучно шевеля толстыми губами.
– Э… – нерешительно протянул Армилов, затем взглянул на меня. – Ну, давайте, Петр Дмитриевич.
– Павел, вы знаете Марию Журавкину? – спросил я.
Слабоумный отрицательно помотал головой, снова вытер нос рукавом и бросил через плечо тоскливый взгляд в свинарник.
Тогда я обратился к его отцу:
– Ваш сын выходит из дома?
Тот сокрушенно покачал головой.
– Увы, нет, ваше благородие. Мальчишки над ним смеются, бросаются камнями и землей, кричат всякие гадости.
– А вы знаете Марию Журавкину?
– Нет, ваше благородие, я не был с ней знаком, но слышал, что она убита. Почему вы спрашивали о ней Пашку? Он здесь ни при чем. – Темные глаза Лескова перебежали с меня на Армилова и тут же вернулись.
– Надо полагать, что так, – согласился я. – Можно в таком случае поговорить с вами наедине?
– Да-да, пойдемте в дом, – заявил Лесков с явным облегчением. – Пашка, ты можешь продолжать, – добавил он.
Сын хлюпнул носом и нырнул обратно в свинарник.
Мы направились в дом.
– Парень безобидный, за это я ручаюсь, – сказал по дороге Лесков. – Да и говорю же, не выходит он из дома. Я так рассудил, когда его дразнить начали, пусть уж сидит дома, раз Богом обижен. По крайней мере, под присмотром. Оно спокойнее.
– А почему его начали травить на улице?
– Раньше-то он поменьше был. Теперь же вон какой детина, а ума – кот наплакал.
Мы поднялись на крыльцо и вошли в дом. Я сразу почувствовал запах яблок. Он стал гораздо сильнее.
– Кажется, вы что-то готовите.
Лесков разразился ругательствами и умчался, нелепо подергиваясь на ходу. Стук его сапог замер в глубине дома.
– Да-а-а, – протянул Армилов, осматриваясь. – Кажется, мы напрасно побеспокоили эту семью.
– Вовсе нет. По крайней мере, выяснили, что у Журавкиной не было романа с Павлом Лесковым, – возразил Мериме.
Полицмейстер хмыкнул.
Я подошел к окну и выглянул во двор. Там было темно. Только холодный свет месяца лежал на земле бледными бесформенными пятнами. Я вдруг испытал безотчетный страх – мне мучительно захотелось бросить все и уехать из Кленовой рощи. Не могу объяснить это иначе, как предчувствием. Только через минуту я смог взять себя в руки. Страх ушел, но липкое чувство тревоги осталось. Я заставил себя оторвать взгляд от очертаний хозяйственных построек и деревьев, высившихся дальше.
В этот момент вернулся, громко причитая, Лесков. Оказалось, жена его не уследила за яблочным пирогом.
«Должно быть, подслушивала наш разговор», – подумал я.
Хозяин проводил нас в большую комнату, где мы и расположились на лавках, крытых домоткаными ковриками.
– Позвольте спросить вас о соседе, – сказал я.
– Каком, ваше благородие?
– Евгении Рудлове. Вы с ним знакомы?
– А то как же.
– Что можете о нем сказать?
Лесков пожал плечами.
– Ума не приложу, что вы хотите знать, ваше благородие.
– Какой образ жизни он ведет? Ходят ли к нему гости. Друзья, женщины.
– Да, ваше благородие, у него бывает много гостей, он ведь газетчик. Но женщину я видел только однажды.
– Вы ее знаете?
Лесков отрицательно покачал головой.
– Можете ее описать? – Я достал блокнот и карандаш.
– Молодая. Волосы темные, вьющиеся. Одета просто.
– Как служанка?
– Может быть. Не знаю. Это было месяца четыре назад, так что я уже подзабыл.
– Вы видели ее днем?
– Вечером.
– В будний или выходной день?
– В выходной, ваше благородие. Помню, я как раз курил у калитки и думал, чем заняться в понедельник. Так что это, стало быть, было в воскресенье.
– А вы хорошо ее разглядели? Смогли бы узнать?
Лесков отрицательно покачал головой.
– Вряд ли, ваше благородие. Я же только сбоку ее видел.
– Но вы сказали, что она была молода.
– Ну, это и так видно.
– Понятно, – сказал я, занеся в блокнот скудные показания. – Что ж, благодарю. А вы не знаете, ваш сосед сейчас дома?
– Должен быть. Час-то поздний. Впрочем, он часто отлучается.
Мы поднялись.
– Не смеем больше отнимать у вас время, – сказал я.
Лесков неуверенно потоптался на месте и спросил:
– Вы не думаете, что Пашка имеет какое-нибудь отношение к убийствам?
– Пока не думаем. Всего доброго.
Лесков проводил нас до калитки.
– Вон его дом. – Он показал в сторону одноэтажного здания с застекленным мезонином, увитым засохшим плющом.