На пороге возник Леонтий в длинной ночной рубашке и колпаке с кисточкой. В руке он держал канделябр с оплывшей свечой.
– Что случилось? – спросил хозяин заведения.
Его взгляд обежал комнату и задержался на разбитом окне.
– Кажется, моему другу приснился кошмар, – ответил Мериме.
– Но… мне послышался выстрел, – заметил Леонтий.
– Случайно соскочил курок. Я возмещу ущерб. Вы сможете завтра же вставить новое?
Хозяин гостиницы явно не был удовлетворен таким ответом. Он вошел в комнату, прошагал к окну, волоча по полу подол рубашки, наклонился, осмотрел стену. Свеча в его руке слегка дрожала.
– Здесь пули! – объявил он.
Значит, не только револьвер пролетел сквозь незваную гостью. Но я видел, как на теле женщины расплывались кровавые пятна…
Леонтий распрямился.
– Стрельба в доме, да еще ночью… – проговорил он возмущенно. – Это недопустимо, ваше благородие!
– Должно быть, мне и правда приснился кошмар, – сказал я. – Прошу включить испорченную стену в счет.
Кажется, эти мои слова немного успокоили Леонтия.
– Спокойной ночи, господа, – сказал он, чуть поклонился и ушел.
Тут же в комнате появился Козловский. Он выглядел заспанным, но успел натянуть на себя штаны и рубашку.
– Прошу простить, – сказал он. – Я не помешал? Мне послышался звук выстрела, я выглянул в коридор, а у вас дверь открыта.
Я почувствовал растущее раздражение. Мне захотелось сказать этому человеку правду, и пусть он сочтет меня сумасшедшим!
– Мне приснилось, что в комнату проникла женщина, – сказал я, глядя на Козловского. – Она хотела укусить меня. Я выстрелил в нее, когда она стояла перед окном. Пуля прошла насквозь и выбила стекло. Должно быть, у меня был приступ лунатизма и я действовал неосознанно.
– А где она теперь? – спросил Козловский.
– Кто?
– Женщина.
Я махнул рукой, уже жалея о том, что затеял этот разговор. Надо было сказать этому господину то же самое, что я ответил хозяину гостиницы.
– Растаяла, когда появился доктор. Все это глупости, не стоит обращать…
– Предлагаю осмотреть задний двор, – перебил меня Козловский.
Он говорил совершенно серьезно.
– Зачем?! – воскликнул Мериме. – Неужели вы допускаете?..
– Раз господин следователь утверждает, что женщина проникла в комнату через окно, то нужно удостовериться в том, что она действительно была лишь сновидением. Земля, конечно, сухая, но она должна была оставить хоть какие-то следы, когда карабкалась по стене.
– Даже если мы обнаружим под окном следы, то как они объяснят исчезновение… суккуба? – раздраженно сказал доктор.
– Суккуба? – переспросил Козловский.
– Не имеет значения, – отмахнулся Мериме. – Сейчас не Средневековье, чтобы верить во всяких…
Я встал. Козловский и доктор повернулись ко мне.
– Будет лучше… и спокойнее, если мы пройдемся по двору и все осмотрим, – сказал я.
Мериме нахмурился было, но затем вдруг пожал плечами.
– Ладно, – сказал он. – Почему бы и нет? Я пойду оденусь. Встретимся внизу через пять минут.
Мы с Козловским переглянулись.
– Через пять минут, – повторил молодой человек.
Я заранее был уверен в том, что мы ничего не найдем. Так и оказалось. Мы вооружились керосиновой лампой, на которую расщедрился Леонтий, побродили с четверть часа по двору и вернулись в заведение несолоно хлебавши. Земля под окнами была девственно чиста, на стене – ни царапин, ни грязи. Прочие же следы, обнаруженные нами во дворе, никак не могли принадлежать женщине – ни обутой, ни босой.
Я распрощался с Мериме и Козловским, улегся в постель и сурово сказал себе, что нелепое появление ужасной женщины в моем номере было лишь видением, и не более того. Должно быть, я перегрелся на солнце и у меня случилось нечто вроде теплового удара. Вероятно, повлиял и рассказ кучера. Во всяком случае, не мог же меня навестить настоящий призрак-суккуб.
Я вспомнил ночь на почтовой станции. Тогда мне явилось привидение, но оно молило об отмщении, а не пыталось вцепиться в меня. Хотя и тот призрак был, скорее всего, лишь плодом моего воображения.
Мериме дал мне выпить на ночь немного слабой настойки опия. Я чувствовал, как мое тело постепенно накрывает истома, закрыл глаза и приказал себе уснуть.
Сверчок за стенкой снова завел свою песню. С улицы не доносилось ни звука. В разбитое окно не дуло – на улице просто не было ветра. Там все застыло.