На теле Марии Журавкиной не было найдено никаких украшений. Мне казалось маловероятным, чтобы девушка-горничная купила поддельные бриллианты. Зачем? Никто ведь не поверил бы, что она может позволить себе настоящие камни. Мадам де Тойль со мной в этом согласилась. Что же получается? Кто-то сделал Марии подарок? Но настоящим или поддельным было колье?
Об этом не мешало бы спросить тех пастухов, которые нашли труп. Мне следовало нанести еще один визит Федору Громову и Андрею Баркову.
Если горничная примеряла колье, то вполне могла надеть его, идя на свидание. Если в день своей смерти Мария отправилась на встречу с отцом Василием, то украшение, вероятно, было на ней. Едва ли она упустила бы такую возможность. Снять драгоценность с тела этой женщины могли только пастухи или убийца. Я попытался представить себе, как Громов и Барков обнаруживают труп девушки и останавливаются над ним в панике и раздумье. У них два варианта. Они могут сообщить полиции о жуткой находке или убраться восвояси, будто ничего и не видели.
Мне казалось, что они скорее выбрали бы второе. Люди не любят связываться с полицией, особенно если речь идет об убийствах. Почему же пастухи поступили иначе? Они ведь должны были понимать, что это неминуемо навлечет подозрения на них самих.
Я не верил в гражданскую сознательность Громова и Баркова, поэтому представил и третий вариант. Пастухи находят мертвую Марию Журавкину, видят на ее шее драгоценное колье. Они забирают его себе, чтобы позже продать, и понимают, что теперь им выгоднее сообщить о трупе. Ведь если кто-то из скупщиков краденого донесет на них, им будет проще объяснить свою жадность, чем если бы они вообще умолчали о находке.
Пока экипаж вез меня в «Дионис», я обдумывал различные варианты развития событий, прикидывал, как факты, на первый взгляд разрозненные, могут составить единую картину. Все элементы мозаики должны были идеально подойти друг к другу, а именно этого я никак не мог добиться.
На крыльце гостиницы я встретил Мериме. Он откуда-то возвращался.
– Где вы были сегодня, Петр Дмитриевич? – спросил доктор, приподнимая шляпу в знак приветствия.
– У мадам де Тойль.
– Узнали что-нибудь полезное?
– Да. Крайне экстравагантная особа, доложу я вам.
– Не томите, – заявил Мериме, открывая дверь. – Выкладывайте все.
Мы вошли в гостиницу, кивнули Леонтию, как обычно торчавшему за стойкой, и начали подниматься по лестнице.
– Оказывается, у Марии Журавкиной было колье, предположительно бриллиантовое, которое оно примеряла незадолго до смерти, – сказал я.
– Вот как? – Мериме поднял брови. – Подарок священника?
Я с сомнением покачал головой.
– Едва ли. Вещь слишком уж дорогая.
– А если он наложил лапу на пожертвования? – с усмешкой проговорил Мериме.
– Вы собираетесь обвинить его во всех грехах?
– Ладно, признаю, что отцу Василию бриллианты не по карману. Он в любом случае не стал бы дарить их горничной. Значит, у Марии был кто-то еще.
– Если и так, то о нем никому ничего не известно. Даже служанки мадам де Тойль не видели Марию ни с кем, кроме Бродкова.
– Я смотрю, этот лесник фигурирует повсюду. Присмотритесь к нему, Петр Дмитриевич. Если хотите, я вам помогу.
– Каким образом?
– Сегодня я приглашен на ужин к доктору Фаэтонову. Будет и Бродков – кажется, он приходится местному эскулапу каким-то дальним родственником. Я могу взять вас с собой.
– Боюсь, это неудобно.
– Вы приглашены.
– Неужели?
– Даю слово.
– Что же вы тогда строите из себя благодетеля, доктор?
– Хотел, чтобы вы были у меня в долгу.
– Какой вы, однако, циник, – заметил я, отпирая дверь своего номера.
– Благодарю, Петр Дмитриевич. В моей профессии без этого никак.
– Оригинальный взгляд на медицину. Не хотите зайти, выпить стаканчик мадеры?
– С удовольствием. Я бы даже закурил, если вы не против.
– Сколько угодно, доктор. Я только открою окно.
– Конечно-конечно, – Мериме прошел в комнату и достал трубку.
Я достал и протер салфеткой два стакана, откупорил бутылку и разлил вино. Кажется, оно было из последних запасов Леонтия. Должно быть, скоро нам придется пить лишь воду да чай.
Мы сели в кресла напротив друг друга.
– С утра. – Мериме покачал головой, разглядывая стакан. – Дурная привычка. Но что еще делать в этом захолустье?
– Не говорите так, доктор. Это слишком похоже на оправдания горького пьяницы.