Старик покраснел, на лбу вздулись синие жилы. Эзекиил молчал, сдавливая изо всех сил коленями ладони.
— Ты бесстыжий! Сам пошел по дурному пути, а теперь братьев на меня натравить хочешь?
— Батюшка, имение Паппа делят…
— Ложь это!
— Тогда пойди в школу и посмотри сам! — закричал, вскакивая, Эзекиил. — Пойди и посмотри своими глазами, ежели не веришь. Что же это такое? — завопил он так, что зазвенели стекла. — Имение делят. Люди получают землю, жизнь свою ладят. Только я должен весь свой век гнуть на тебя спину. Не хочу больше! Довольно!
— Тогда убирайся куда хочешь, — пожал плечами Гэврилэ.
— Куда я пойду? — жалобно вздохнул Эзекиил. — Куда? У меня есть воскресная одежка и ничего более, а ведь я сын самого богатого хозяина в Лунке.
— Марку Сими богаче, — возразил Гэврилэ, подняв палец.
Снаружи послышались шаги, шепот, потом дверь отворилась и вошли Давид, Иосиф, Адам и старуха мать. Заметив, что у Эзекиила с отцом тяжелый разговор, все в нерешительности застыли на пороге, не смея проронить ни слова. Появление братьев окончательно взбесило Эзекиила. Вне себя от ярости, он схватил стул, поднял к потолку и разбил вдребезги об пол.
— Пусть накажет тебя бог, отец! Имя его с языка у тебя не сходит, а ты злее сатаны. Я хочу иметь свою землю! Слышишь? Хочу стать человеком! Я не такая тряпка, как эти дурни, — и он протянул к братьям обе руки, словно хотел схватить их и расшибить им головы. — Ты разве не видишь? Не видишь, что я урод и никто смотреть на меня не хочет. Да какая девка пойдет за меня, да еще к тебе в кабалу. А? Отдай мне мою долю, да еще надбавь за то, что я работал на тебя в десять раз больше всех этих слюнтяев.
В уголках толстых посиневших губ Эзекиила выступила пена, глаза налились кровью, широкая грудь порывисто вздымалась.
— Кто пойдет за меня, такого, каким вы меня уродили? Сами знаете. Кто пойдет, ежели у меня не будет своего хозяйства? Тогда, может, какая-нибудь захудалая нищенка и польстится. Может быть. Я своего требую! Отдай мне!
Эзекиил умолк, задохнувшись от волнения. Гэврилэ сидел, низко опустив, голову, и плечи его поднимались и опускались от прерывистого дыхания.
— Не могу, — ответил он наконец, подняв неожиданно спокойное лицо. — Не могу, но о тебе позабочусь.
— Не можешь? — дико вскрикнул Эзекиил. — Не можешь? Почему? Просто не хочешь! Тебе по душе, когда сыновья живут у тебя словно из милости, как собаки. Ты любишь командовать, измываться. И после этого ты святой? Ты божий человек? Хочешь знать, кто ты? Пес ты! Пес, вот кто!
Гэврилэ медленно встал, откашлялся и поднял руку.
— Можешь убираться из моего дома. Уйди с моих глаз. Я больше не знаю тебя. Ты дьявол, ты… коммунист. Господь покарает тебя.
Эзекиил побелел как мел и с поднятым кулаком бросился на отца, но в последнюю секунду остановился и плюнул старику в лицо. Братья рванулись к Эзекиилу, попытались схватить его, но он, растолкав их, выскочил из комнаты, пересек залитой солнцем двор, хлопнул калиткой и в довершение всего — ударил в нее ногой, расколов сверху донизу. На лавочке у ворот Лазарь что-то старательно мастерил. Он успел обрезать себе палец до кости, но не обращал на это никакого внимания. Эзекиил пробежал мимо, даже не заметив малыша: тот пустился за ним вдогонку, но не смог догнать брата.
В комнате после ухода Эзекиила воцарилась тягостная тишина. Никто не осмеливался вздохнуть. Гэврилэ, который так и не стер с лица плевка, ни на кого не смотрел, а мать не решалась даже заплакать. Только Мария вдруг всхлипнула, вновь почувствовав тошноту, выбежала во двор, где беспомощно прижалась к голубому в зеленых звездах столбу крыльца.
— Уходите, — прошептал Гэврилэ. — Ты, Давид, отправляйся с конями в лес, а ты, мать, подан мне умыться, сапоги и черный пиджак. Где Мария?
— Ох, господи, господи, — запричитала мать, всплеснув руками, — спаси господи и помилуй!
— Принеси, что приказано, и подай завтракать, — оборвал ее Гэврилэ. — Ступайте.
Через полчаса, одетый по-праздничному, Гэврилэ остановился перед школой. Со двора доносился беспорядочный гомон, кто-то пел тонким голосом немудреную песенку. На каменной скамье перед воротами дымили цигарками несколько крестьян. Увидев Гэврилэ, они поздоровались, пригласили присесть, но Гэврилэ даже не шевельнулся, словно не слышал. Не ответил он и на приветствие крестьянина, проехавшего мимо в телеге. Через некоторое время старик тряхнул толовой, резко повернулся и пошел обратно домой.