— Окажите честь, позавтракайте с нами.
— Спасибо, — поспешно ответил Суслэнеску и уселся рядом с Кордишем, но хозяйка ничего ему не подала. Как видно, позвала лишь из вежливости.
— Что слышно, дядюшка Гэврилэ? Почему это вы вырядились, как на праздник, в этакую погоду? — удивился Кордиш.
— Я уезжал из села, только что вернулся. Привез важные новости.
— У вас всегда что-нибудь важное. Жена, дай-ка лучку. Ну, как спалось, Суслэнеску? Хорошо? Лучше, чем у этого, провались он…
— О да, чудесно, — ответил Суслэнеску, проглатывая слюну.
— Очень рад за тебя. Дай мне еще чего-нибудь, Сильвия, никак не наемся, словно в прорву какую все проваливается. Рассказывайте, дядюшка Гэврилэ…
— Я из усадьбы, от господина барона, — спокойно продолжал Гэврилэ. — Мы долго разговаривали с ним.
— Да ну? — удивился Кордиш. — Эй, Сильвия, подай воды, пить захотелось.
— Господин барон зовет нас к себе сегодня после обеда. Хочет поговорить. Завтра или послезавтра, как мы надумаем, устроим большую манифестацию… Барон слыхал и о вас… — продолжал Гэврилэ, обращаясь к Суслэнеску. — Он очень доволен, что вы в Лунке. Сказал, что пришлет за вами автомобиль, к вечеру, часов в пять.
— Только за ним? — сразу насупился Кордиш.
— Нет, и за вами. Пику, я и Марку поедем на-телеге.
— Ну, это другой коленкор, — засмеялся довольный Кордиш. — Сильвия, прогладь мне черный костюм.
Гэврилэ был бледен, под глазами темнели круги. Суслэнеску снова почувствовал симпатию к старику и улыбнулся. Ему хотелось заговорить с Гэврилэ, и он чуть было не попросил у него сигарету, хотя имел в кармане непочатую пачку и знал, что тот не курит. Кордиш встал и вытер сальные губы.
— Пойду прилягу на две минутки, иначе ни на что не буду годен. Пойдемте, дядюшка Гэврилэ, я кое-что с глазу на глаз хочу сказать вам.
Кордиш взял старика под руку и вывел из кухни. Сильвия принялась мыть посуду, не обращая никакого внимания на Суслэнеску, который смущенно барабанил пальцами по грязному столу и смотрел в потолок, чтобы не видеть больших красных рук Сильвии.
— Уважаемая госпожа, — решился он наконец. — Я хотел бы внести ясность… ведь всегда лучше…
Сильвия на мгновение обернулась и бросила на Суслэнеску лишенный всякого выражения взгляд, потом снова занялась делом.
— Я признателен господину Кордишу за то, что он пригласил меня поселиться у вас. Ведь не мог же я оставаться в доме человека с чуждыми мне политическими убеждениями, против которого буду вести вместе с Кордишем политическую борьбу…
Суслэнеску с таким трудом подбирал слова, что лицо его покрылось испариной. Он испуганно вздрогнул, когда Сильвия неожиданно ткнула ему под нос тарелку с молоком и мелко накрошенным хлебом.
— Вот ешьте скорей, пока он не увидел… — быстро сказала она.
Суслэнеску с негодованием оттолкнул от себя тарелку, чуть было не сбросив ее со стела.
— Но, уважаемая госпожа, дело совсем не в этом. Надеюсь, вы не принимаете меня за нищего. Я преподаватель гимназии, госпожа, имею жалование, небольшой капитал… Прошу вас, давайте вместе установим, сколько следует с меня в месяц, чтобы… в конце концов…
Сильвия с удивлением посмотрела на Суслэнеску желтыми, как у кошки, глазами.
— Э, нет, так не пойдет… Впрочем, поговорите с Кордишем, может, поладите… А пока хлебайте молоко.
— Мерси, — взвизгнул Суслэнеску и вне себя от возмущения выскочил из кухни.
Кордиш проводил Гэврилэ и теперь стоял у ворот, глядя ему вслед.
— Знаешь, Суслэнеску, что это за старик? Голова! — обернулся он к Суслэнеску и поежился. — Брр, как испортилась эта проклятая погода. Плохо для посевов.
Суслэнеску почувствовал непреодолимое желание броситься на Кордиша, повалить его в грязь, а потом уже спокойно ответить: «Да, ты прав, с погодой что-то неладно!»
Но получилось совсем иначе. Он подошел к Кордишу с напряженной улыбкой, взял его под руку и стал распространяться о том, как рад, что живет у них, как хорошо себя чувствует и уже в заключение предложил разрешить денежный вопрос — уточнить плату за стол и ночлег.
— Зачем это тебе? — удивился Кордиш. — Живи сколько хочешь, разве с тебя кто-нибудь спрашивает? Смотри, обижусь! Спи, ешь у меня, все это пустяки, а расквитаться всегда успеешь, об этом я не беспокоюсь… Говори жене, что тебе приготовить на завтрак, к обеду, на ужин, ведь у тебя могут быть свои вкусы. Суслэнеску, дорогой, ты меня обидишь, если будешь настаивать с деньгами. Ведь сам знаешь, как в деревне, — все под руками.