— Как?
— Активным мышлением.
— Это новая формула для «революционной деятельности» — не так ли?
— Да.
«Ну и дурак», — подумал Суслэнеску и церемонно склонил голову.
— И все же вы мне не ответили на вопрос из области сознания.
— Сейчас я не могу ответить на него. Но если вы задержитесь в Лунке, то убедитесь, что ответ на ваш вопрос есть! А теперь до свидания.
— Вы возненавидели меня за мою откровенность? — смиренно спросил Суслэнеску.
Джеордже молча протянул ему руку, и Суслэнеску, как обычно, растрогался, смутился, не зная, как пожать эту левую руку. Джеордже быстро зашагал по дороге, и Суслэнеску поплелся следом с удрученным видом. Как уже не раз случалось, ему удалось одержать победу над человеком, которого он в глубине души не презирал и не ненавидел, как многих своих старых друзей, и теперь он чувствовал себя еще более одиноким, чем обычно. Он шел, думая, что в нем словно уживаются два человека разных возрастов, от столкновения которых никогда не получается ничего живого, теплого, свежего, а только понимание других, иногда вызывающее скуку, а иногда ужас. Он чувствовал, что где-то должна существовать общая почва, общие интересы. Но, чтобы найти ее, вероятно, потребовалось бы столько жертв и испытаний, что лучше примириться и попытаться лишь время от времени защищаться; что он в конце концов и сделал в сегодняшнем разговоре с Теодореску.
Суслэнеску зашел в корчму, уселся в чистой комнатушке, предназначенной для «господ», и заказал все, о чем мечтал еще с утра, хотя есть ему уже не хотелось. Вскоре явился писарь Мелиуцэ, выпил свою порцию цуйки и, повеселев, понес всякую чепуху о своей счастливой семейной жизни, о широких планах, частично сбывшихся, частично нет. Суслэнеску рассеянно слушал писаря, стараясь из вежливости понять что-нибудь из его бессвязной болтовни. Сидел он здесь долго, пока не появился Кордиш и не сообщил, что пришла присланная за ними из усадьбы машина.
— Хоть бы кончилась поскорее эта история с землей, — воскликнула Эмилия, вставая из-за стола и направляясь к печке, чтобы подложить несколько поленьев. — Я затопила, чтобы тебе было поуютнее дома, — объяснила она Джеордже. — Достаточно на фронте холода натерпелся, бедняжка. Мама сердится, говорит, что только такие расточительницы, как я, топят весной печку… Она и сама мерзнет, но ни за что на свете не зайдет сюда погреться. Тебе хорошо так?
— Да, спасибо. Очень хорошо. Молодец, что догадалась протопить.
В просторной комнате, несмотря на раннее время, уже царил серый полумрак, и красный глазок печи уютно поблескивал в глубине. Джеордже некоторое время следил за уверенными движениями жены, потом вдруг тяжело вздохнул.
— Что с тобой? — вздрогнула Эмилия, сидевшая на корточках у огня, и, слегка откинувшись назад, прислонилась спиной к коленям мужа. Тело ее показалось Джеордже неожиданно тяжелым.
— Ничего… Что-то ноет рука. Наверно, к перемене погоды.
— Возможно, и так.
Эмилия с досадой прикусила губу. Она хотела спросить мужа, как он может так спокойно говорить об «этом», но не осмелилась.
— Ты стал какой-то задумчивый. Не надо тратить столько нервов по пустякам. Бери пример с Арделяну — он мне кажется очень опытным в своем деле… коммунистом. Ты же принимаешь все слишком близко к сердцу. Хочешь закурить?
— Конечно. С удовольствием. Но знаешь, я все же попытаюсь бросить курить. Чувствую что-то…
Не договорив, Джеордже уселся поудобнее в углу дивана, подперев подбородок ладонью. Его тонкое, слегка раскрасневшееся от огня лицо показалось Эмилии таким красивым, что у нее захватило дыхание. «Он останется таким же и через несколько лет, — подумала она. — Как это несправедливо. Любые заботы проходят для мужчин бесследно, и стареют они медленнее нас. А мелочей они попросту не замечают».
— Надо написать Дану, чтобы приехал на несколько дней, — тихо сказал Джеордже.
— Господи. Да ты уже второй раз говоришь мне об этом, — испугалась Эмилия. — Что-нибудь случилось? Или во сне его видел?
— Да нет, что за глупости? Просто хотелось бы поговорить с ним о многом… Знаешь, я часто думаю о нем, о его будущем, и, как ни странно, в моем воображении он по-прежнему ребенок, каким я его оставил…
— Ты боишься, что он не будет разделять твоих убеждений? — очень серьезно спросила Эмилия.
— Каких убеждений, Эмилия?
— Да этих самых, коммунистических… Не бойся… Дан умный мальчик.
Джеордже на мгновение замялся, по сути дела он ничего не мог сказать. Конечно, она поняла бы его, как всегда, правильно, но не до конца. Эта пропасть между ними утомляла Джеордже, и он чувствовал усилия жены перешагнуть через нее. Ему вдруг стало неудобно, что Эмилия всем телом налегла на его худые колени. Самым честным с его стороны было бы сказать ей: дорогая, в данный момент для меня важны вещи, которые ужаснули бы тебя или, в лучшем случае, показались бы тебе непонятными. Скажи мне — как поступить в моем положении?..