Но здесь было иное. Ему снова приходилось выбирать, и в эту минуту положение представилось ему таким простым, что не имело никакого смысла усложнять его, говорить с Арделяну и делиться с другим человеком вне зависимости, уважал ли, и верил ли он ему. Революция делалась не только для других, но и для него.
Неожиданно по мокрым доскам моста приглушенно застучали чьи-то мелкие, частые шаги. Джеордже кашлянул.
— Вы пришли, господин директор? — послышался издалека тихий голос Марии. — Пришли… Не следовало беспокоиться… Я-то дурочка…
Девушка остановилась в нескольких шагах от Джеордже, не решаясь приблизиться. Прошло несколько секунд, прежде чем Джеордже позвал ее, так же тихо, как она.
Кордиш беспокойно ерзал на мягких кожаных подушках автомобиля, ощупывал занавески, стекло, никелированную ручку и то и дело поглядывал на Суслэнеску, надеясь, что тот разделяет его восторг. Потом он решил, что этого барина ничем не проймешь, и сразу возненавидел его за самоуверенность и равнодушие. Телега с Гэврилэ, Пику, Клоамбешем и священником Иожей, чтобы поспеть ко времени, выехала на час раньше. Шофер всю дорогу проклинал разъезженное шоссе, грязь и надоедливый, мелкий дождь и так настойчиво повторял седокам, что потеряет целый день на чистку машины, что Кордиш сдуру предложил ему свою помощь, на что тот ответил презрительным взглядом.
Когда машина свернула в узкую, длинную аллею, мокрые ветви густых деревьев захлестали по стеклам, и внутри стало еще темней. Не желая в этом признаться, Суслэнеску чувствовал себя очень взволнованным — ведь в конце концов что ни говори, а барон Ромулус Папп де Зеринд — фигура, принадлежащая истории. Было бы замечательно произвести на него впечатление… В царанистских кругах, где бывал прежде Суслэнеску, говорили, что барон находится под дурным влиянием, окружает себя ничтожествами, которые льстят ему, делая вид, что восхищены каждым словом старика. Папп — искусный политический деятель, но слишком старой школы. Если удастся убедить его, что коммунисты не только жулики, но среди них попадаются одержимые вроде Теодореску, это было бы первой удачей. Такие фанатики опасны, и их необходимо нейтрализовать. Суслэнеску чувствовал себя прекрасно: он отменно пообедал в корчме, старый цыган, трогательно искажая слова, спел для него несколько романсов, и теперь он мыслил практически и солидно. Вдруг он испуганно вздрогнул — шофер резко затормозил и зажег фары. В их ослепительном золотистом свете появилась телега и ухмыляющаяся физиономия Пику. Автомобиль не мог объехать телегу на узкой аллее, и прошло еще не менее получаса, прежде чем они добрались до усадьбы. Здание, все окна которого были освещены, произвело на Суслэнеску сильное впечатление, и он по-чувствовал себя немаловажным участником сражения в защиту этой крепости.
Навстречу им вышел Пинця, церемонные поклоны которого относились главным образом к Суслэнеску, — видимо его очки внушили ему почтение. Гости прошли через длинную анфиладу комнат, обставленных с поразительной безвкусицей, что в известной мере охладило энтузиазм Суслэнеску. Потом Пинця распахнул перед ними высокую дверь с чем-то вроде герба, и они увидели барона, сидевшего за письменным столом, заваленным бумагами. Старик был в черном рединготе и узком галстуке в крапинку, высокий целлулоидный воротничок подпирал шею.
— Заходите, господа, заходите, — пригласил их барон, продолжая сидеть. — Спинанциу, друг мой, рассаживайте гостей. Вот люди, на которых мы можем опереться.
— Можете, вполне можете, — гаркнул Пику, который был уже навеселе. — Жизнь отдадим за ваше сиятельство.
Польщенный старик довольно засмеялся, но Суслэнеску заметил, что Пику многозначительно подмигнул Гэврилэ Урсу.
— Вы преподаватель истории, укрывшийся здесь от преследований анархических орд? — спросил Папп, протягивая Суслэнеску три сухих бледных пальца. — Насколько мне известно, вас включили в черный список и, кажется, даже избили на ярмарке. Почему же вы не пришли и не рассказали мне?
— О господин барон… Позвольте представиться: преподаватель Суслэнеску.