— Кому? — машинально спросила она.
— Людям… Крестьянам.
— Но почему же? — с недоумением повторила Эмилия. — Почему мы должны ее отдавать?
Джеордже пожал плечами.
— Ты ничего не поняла, Эмилия. Я рассказал тебе обо всех моих злоключениях, но ты не поняла главного — мне стало так стыдно самого себя, что… Полжизни прожил я мелочно и слепо… Мы лишь наживали, копили… и это оторвало нас от людей… от всего, ради чего стоит жить.
Эмилия смотрела широко открытыми глазами в лицо мужа и по-прежнему ничего не понимала.
— Эмилия, — почти с отчаянием произнес он, — что мы оставим… после себя?
Но Эмилия молчала, полуоткрыв рот.
— Я мог так жить и быть довольным, потому что не знал. Теперь знаю, и больше не могу. Я давно хотел сказать тебе об этом… Даже вчера вечером, но заранее знал, что ты не поймешь меня…
Джеордже протянул руку, чтобы обнять жену за плечи, но та инстинктивно отшатнулась, и он покачал головой.
— Эмилия, я не могу смириться с мыслью, что Митру, сознание которого просыпается теперь к жизни, мой слуга. Это невыносимо, просто кричать хочется.
Но Эмилия не понимала; с глубоким внутренним волнением она улавливала в тоне мужа что-то вымученное, искреннее, идущее из самой глубины души. Так он еще ни разу не говорил с ней.
— Через несколько лет ты все поймешь… Я уверен в этом… А теперь не можешь, я знаю. А пока, — голос Джеордже снизился почти до шепота, — пока ты должна полностью довериться мне… потому что я много выстрадал.
Неожиданно Эмилия вся вспыхнула от возмущения. Джеордже увидал, как жарким румянцем зарделись ее щеки, как засверкали гневом глаза.
— А разве я не страдала? Одна… женщина… неприспособленная… Унижения, одиночество. Выходит, ты один страдал? И за эти страдания мы должны лишиться всего, что нажили, раздать, что заработали своим трудом. Кому? — Эмилия задыхалась от негодования. — От тебя потребовали этого в России?
— Нет, — быстро ответил Джеордже. — Никто не требовал от меня ничего подобного.
— Ты сошел с ума! — закричала Эмилия, но голос ее затерялся в просторах полей, залитых теплым весенним солнцем. — Разве мы не работали? Разве украли у кого-нибудь эту землю? Разве не собирали монету за монетой, чтобы обеспечить себе спокойную старость?
— У нас будет спокойная старость… — перебил ее Джеордже. — Но не менее важно сделать ее спокойной и для других… Во всяком случае, не сделав этого, я никогда не смогу найти покоя…
Джеордже попытался взять жену за руку, но Эмилия в отчаянии вырвалась.
— Эмилия, ты это сама почувствуешь. И, возможно, скорее, чем думаешь. Жизнь идет к этому… Жизнь создает новую мораль.
— Что ты мне тут болтаешь? О чем говоришь? Нашу землю? Будущее Дануца? Ты что — собираешься жить на жалование? Умирать с голоду? Нет уж, избави бог! И ради чего? Тебе стыдно перед Митру? Если бы ты не дал ему исполу землю, он бы с голоду сдох. Пришлось бы ему перебираться с семьей в город, там протянуть ноги. Ты сделал ему добро и стыдишься этого? И это коммунизм? Тогда я понимаю тех…
Но Джеордже смотрел куда-то в сторону и, казалось, не слушал ее. Эмилии захотелось броситься на него с кулаками, крикнуть в лицо, что он лгал все время и ей стыдно теперь за свое слепое доверие.
— Лжешь! Все вы лжете! Вы — коммунисты. Даете крестьянам землю… А зачем отдаете, раз позорно иметь свой кусок хлеба?
— Они сами на ней трудятся, — грустно ответил Джеордже. — А мы нет. За нас работают другие. Понимаешь? Это большая разница.
— Если бы тебя услышала мама! — воскликнула Эмилия. — Господи… я ни за что не скажу ей… она могла бы убить тебя. Бедная старуха всю жизнь гнула спину, батрачила у помещика, чтобы скопить. Да она ошпарит тебя за такие слова…
— Я думаю, что и ты, дорогая, способна на это, — улыбнулся Джеордже и тут же снова нахмурился. — Нет, я не хочу больше так жить.
— Тогда возьми повесься! — закричала Эмилия, окончательно потеряв самообладание, и тут же спохватилась, хотя Джеордже не рассердился.
— Скажи, Эмилия, что бы ты подумала, если бы тебе пришлось отдать половину твоей заработной платы, ну, скажем… инспектору, только за то, что он инспектор?! — продолжал Джеордже.
— Ты меня не убеждай… Да разве это возможно! С какой стати я буду отдавать? Ты намекаешь на землю, на Митру? Если не нравится, пусть убирается ко всем чертям! Вот я пойду и скажу ему, что мы не нуждаемся больше в его услугах. Если хочет быть барином, коммунистом, пусть катится к дьяволу.
— Досадно и тяжело слушать, что ты говоришь…