— Господин директор, а ежели они затеют драку?
— Не затеют.
— Ну, а ежели?
— Говорю тебе, что не затеют. Не будет никакой драки… Зачем ты ушел со своего места?..
— Люди спросили меня, что ежели…
— Пусть не беспокоятся, никто в драку не полезет. Иди!
Худой, небритый, Джеордже казался Суслэнеску величественным. Позднее все, что тут происходило, станет историей. И то, что он, историк, находится здесь, присутствует при этом, казалось ему комичным и придавало событиям что-то субъективное. Суслэнеску чувствовал, что заболел, что у него жар.
Еще во времена студенчества у него обнаружился очажок в легких, принесший ему романтическую бледность и трогательную заботу друзей. Теперь под влиянием температуры все казалось ему грандиозным — и толпа крестьян, и приближавшаяся колонна «врагов», которая подошла уже к корчме Лабоша. Долгие годы он считал, что верит именно в то, что двигало теперь этими врагами. А сейчас, находясь в противоположном лагере, Суслэнеску чувствовал себя значительно более уверенным, и не потому, что лагерь этот был лучше организован и на его стороне была правда, а потому, что, в случае разгрома, он не страдал бы больше в одиночестве…
Люди, стоявшие вдоль шоссе, несмотря на приказ, уже не могли сохранять спокойствие. Они наклонялись, стараясь заглянуть вперед, мешали видеть соседям, и ряд изгибался волнами, словно все были нанизаны на веревку и кто-то дергал ее за конец.
Суслэнеску оглянулся назад, на примэрию — здесь кончалось село и открывались степные просторы. Вокруг царил величественный покой. Где-то высоко в голубой бездне медленно плыли облака. Нестройное пение надвигавшейся колонны моцев становилось все громче.
— Петру Гроза и народ! Петру Гроза и народ! — начали дружно выкрикивать крестьяне.
На выгоне заголосили женщины, но разобрать, что они кричали, было невозможно. Перед школой Иожа и Мелиуцэ выскользнули из рядов демонстрантов и быстро скрылись на школьном дворе. Пику с Клоамбешем взяли у детей флаги и принялись размахивать ими над головой. С краю, почти задевая стоящих вдоль дороги крестьян, медленно, опустив голову и засунув руки в карманы, шел Гэврилэ Урсу.
За спиной Джеордже вдруг неистово захохотал Глигор Хахэу. Когда Джеордже обернулся, Глигор закрыл ладонями рот, не в силах остановиться.
— Что с тобой? — спросил его кто-то.
— Весело мне, — ответил он и умолк.
Моцы продолжали петь: «Режет, колет нож исправно…» Спинанциу дрожал, не зная, кого больше бояться — того, кто шел за ним, или тех, кто вышел им навстречу. А главное, он должен был сейчас выступить! В ту минуту, когда колонна, поравнявшись с примэрией, собиралась свернуть к выгону, Спинанциу снял шляпу, приветственно помахал ею и показал на трехцветные вылинявшие флаги.
— Ура! Ура! — заорал Пику.
Арделяну подбежал к группе крестьян и шепнул им что-то.
— Требуем землю! За то, что воевали! Требуем землю за то, что воевали! — стали дружно кричать они.
На выгоне колонна остановилась. Пику и Клоамбеш воткнули в землю древки флагов, старики выстроились полукругом перед колонной моцев, остальные устроились в сторонке, многие прямо на земле. По сигналу Джеордже стоявшие вдоль шоссе крестьяне тоже вышли на выгон и образовали широкую дугу. Спинанциу нервничал. Он не предусмотрел, что говорить удобнее с какого-нибудь возвышения, а так толпа затирала его. Несмотря на это, он вышел из колонны и обратился к крестьянам:
— Братья крестьяне!
— Барам ты брат, а не нам! — крикнул Митру.
— Правильно, — поддержал его хор голосов.
— Позвольте мне высказаться, если не боитесь правды! — завопил изо всех сил Спинанциу.
Голос его потерялся в толпе — он был плохим оратором на открытом воздухе.
— Требуем землю за то, что воевали! — трубным голосом завопила Катица Цурику.
— Помолчи, тетка! — обернулся к ней Митру. — Где ты воевала? Разве что с мужем в постели…
— Братья крестьяне! Дорогие румыны! — продолжал Спинанциу. — За последнее время в вашем селе произошло много событий, которые…
Адвокат поперхнулся и растерянно замолчал. Ясно, что все погибло. Их было около сотни, а здесь собралось свыше трехсот мужчин и женщин. Правда, Баничиу с Блотором прятались где-то поблизости на задворках. Но чем они могли помочь?! Стрелять в толпу? «Чтобы ты провалился, старый болван! — подумал Спинанциу. — Сам небось дома сидишь…»
— Требуем землю!
— Петру Гроза и народ!
Даже Пику растерялся. Он стоял у флага под устремленными на него сотнями глаз, и ему казалось, что он голый и покрыт язвами. Клоамбеш скрылся — очевидно, испугался встречи с Митру. Гэврилэ Урсу со стороны наблюдал за происходящим. «Чтоб ты ослеп, — подумал про него Пику. — А этот пискля, что за чепуху там болтает?»