— И я, — резко ответил Пику. В горле у него застрял комок, щеки горели, и он благословлял судьбу, что не пил с утра ничего спиртного. Барон выглянул в окно: по аллее с угрожающими криками бежали моцы.
— Жалко, что здесь нет Спинанциу. Он мог бы нам помочь…
— Чем? — ухмыльнулся Пику. — Хныкал бы только. Ну, счастливо оставаться, ваше сиятельство, я пошел, от этих хорошего не жди, а у меня дочь — лучше бы ее не было.
Барон сел за стол, вынул из папки лист бумаги и, написав несколько строк, протянул его Пику.
— Передашь это господину Баничиу. Тут кое-какие распоряжения.
Снаружи доносился неясный шум толпы. Барон продолжал писать, склонившись над столом. Казалось, что он смотрит куда-то в сторону, чтобы не видеть написанного. В дверь просунулось бледное лицо Пинци.
— Пшел вон, — холодно приказал барон.
— Да… Но машина ждет вас. Они могут что-нибудь испортить, избави бог…
— У Думитрашку револьвер… Ступай прочь, — повторил барон и снова склонился над столом.
— Готово, — сказал он через несколько минут. Слушай: — «Мы, нижеподписавшиеся, Ромулус Папп и Теодор Маркиш, составили настоящий акт о купле и продаже. Нижеподписавшийся Ромулус Папп продает нижеподписавшемуся Теодору Маркишу 100 (сто) югэров земли из своего поместья в волости Лунка».
Пику больше ничего не слышал. Комната завертелась у него перед глазами. Ему так хотелось засмеяться от радости, что он до боли сдавил челюсти.
— Второй документ, — сказал барон: — «Нижеподписавшийся Теодор Маркиш настоящим признает, что, не уплатив за 100 югэров ни одной леи, не имеет на них никаких прав и обязуется вернуть землю ее законному владельцу по первому его требованию, когда политическая обстановка будет благоприятствовать этому». Подойди и распишись.
Пику подписал обе бумаги; сложив первую из них, сунул за пазуху и почувствовал приятную прохладу. В это мгновение раздался звон разбитого стекла, и в комнату упал камень.
— Пошли, — сказал Папп. — Машина за домом. Добирайся до Лунки как можешь, по своему усмотрению. Передай Спинанциу, чтобы приехал поездом. У меня нет времени заехать за ним в село.
В передней ждал с чемоданом Пинця. Управляющий дрожал с головы до ног.
— Не бойся, мой друг, — обратился к нему барон. — Я отблагодарю тебя за преданность. Прощай, Маркиш, подержи пальто.
Барон не спеша оделся, застегнулся на все пуговицы и протянул Маркишу руку. Пику крепко, по-крестьянски, пожал ее. Папп довольно засмеялся.
— Ты, Маркиш, честный человек. Я никогда не ошибаюсь. Если бы ты поцеловал мне руку… хе… хе-хе, то оказался бы и лицемером и лгуном… Ну, ладно… Приезжай поскорее ко мне, заверим документы. Я указал дату на три месяца раньше. Не заверенные, документы не имеют никакой силы. У меня есть свои адвокаты. До свиданья!
Они прошли через просторную кухню и вышли во двор через черный ход. Пинця уложил в машину чемоданы. Папп помахал рукой и плотно прихлопнул за собой дверцу.
— Друг мой, — обратился он к Думитрашку, — гони вовсю и дави каждого, кто попытается остановить нас. Револьвер у тебя наготове?
— Да. Ну как, всыпали нам?
— Нет. Это временное дело, мой дорогой. На каких-нибудь два дня.
Сильная машина рванулась вперед и обогнула усадьбу. Перед парадным крыльцом волновалась толпа. Моцы что-то кричали и бросали камнями в окна. Машина врезалась в самую гущу и, разбросав их по сторонам, выехала на аллею. Лишь одни камень попал в кузов. У ворот им попалась навстречу группа людей, почти бегом спешивших к усадьбе. Папп узнал среди них Суслэнеску, однорукого военного и плотного мужчину с седыми усами.
Машина выехала на шоссе.
— Надо было их пулей угостить, — спокойно сказал шофер.
— Нет нужды… Им и так несдобровать.
Заглянув в зеркало через несколько минут, шофер увидел, что Папп спит. Пенсне сползло с носа и болталось на животе. Небо снова покрылось тучами, и заморосил мелкий дождь.
Глава X
В воскресный вечер Лабош всегда выручал больше денег, чем за всю неделю, и это не удивляло его. Молодежь танцует до седьмого пота, парни забегают, чтобы наскоро охладиться стаканом вина с газировкой, и кто станет разбираться, чего там больше — вина или воды. Очень удобна и высокая шелковица у корчмы. Лабош построил вокруг нее что-то вроде помоста для музыкантов, а вдоль желтой стены корчмы поставил длинную скамью, чтобы матерям было откуда присматривать за своими дочерьми. Зато зимой Лабош кипел от злобы, так как парни и девушки устраивали танцы в большом сарае Марку Сими на другом конце села. Марку тогда привозил из города десятки бутылок вина и пива, и никто не шел к Лабошу, кроме завсегдатаев корчмы. Лабош попытался было тоже переделать свой сарай в «залу» для танцев, но ничего не вышло: люди уж так привыкли — летом у шелковицы Лабоша, зимой в сарае у Марку, где столбом стояла пыль, чем пользовались парни, чтобы на свободе тискать девушек.