— Что это? — спросил он странным, булькающим голосом. — Смотрите. Что это со мной?
Только теперь, когда кровь начала застывать на пальцах, Суслэнеску понял, что случилось, и его бледное небритое лицо исказилось гримасой страха.
Джеордже и Арделяну бросились к нему на помощь. Неловкими, неумелыми движениями они помогли Суслэнеску раздеться, обмыли ему лицо и, несмотря на все протесты, уложили в постель.
— Не надо, зачем? Наверно, лопнула какая-нибудь артерия, — машинально твердил он, думая лишь о том, что несчастье случилось именно с ним. Кровь всегда ассоциировалась у Суслэнеску с острой болью, потерей сознания, кошмаром, а теперь он ничего не чувствовал и напрасно ждал боли. Открыв глаза, он увидел стоявшего рядом Джеордже и, заметив в его лице искреннее сочувствие, ласково улыбнулся.
— Вы простудились… этой ночью в поле, — с трудом проговорил Джеордже, скорее для того, чтобы сказать что-нибудь.
— Какое там… Я давно уже болен.
— Вы должны немедленно уехать отсюда, — вмешался Арделяну. — Это очень серьезно, — добавил он и зашагал большими шагами по комнате. — Поездом нельзя, там черт знает что творится… Вам нужно показаться врачу и лечь в больницу… Вот проклятое положение. Как быть, господин директор?..
Джеордже не ответил.
— Вы, Арделяну, практичный человек, — засмеялся Суслэнеску. — Это прекрасно. Да, вы правы… мне нужно уехать. А жаль.
— Может быть, с машиной. Митру звонил, что приедет с товарищем Журкой, и тогда…
— Это просто изумительно. Автомобиль коммунистов в роли скорой помощи. Это стоит газетной статьи… предвыборной, не так ли? Простите, — смутился Суслэнеску. — Я не хотел сказать ничего плохого…
Лицо его вдруг покраснело, и он замолчал.
— Постарайтесь не кашлять, — быстро сказал Джеордже. — Сдерживайтесь…
Суслэнеску покорно кивнул головой. Он кусал губы, в ушах у него шумело. Потом все успокоилось.
— Победа, — задыхаясь, сказал он. — Не закашлял.
Джеордже положил ему руку на лоб, ладонь у него была жесткая и холодная, и Суслэнеску закрыл глаза, растроганный этой суровой лаской. «Господи боже мой, — подумал он. — Мужское братство, неловкая нежность этих людей… как это ново». Ему вдруг захотелось побыть одному. Для этого потребовалось лишь закрыть глаза и тихо, равномерно дышать.
— Тсс, — зашипел Арделяну, — пусть отдыхает. — И они с Джеордже вышли на цыпочках из комнаты.
Суслэнеску ощущал необычную легкость, как а освежающей ванне, словно тело его стало невесомым. Он прижимал ладони к впалой груди, пытаясь угадать, где происходит таинственный процесс разрушения. В близость смерти не верилось, и это радовало его как неожиданное свидетельство собственного мужества и жизнеспособности. «До каких пор я буду познавать себя и какой в этом смысл?» Единственной реальностью было его умирающее без мук тело, все остальное представлялось ему банальным и лишним. Суслэнеску хотелось смеяться, до того безразличным и неинтересным стало будущее, и все из-за того, что из горла вытекло немного крови, потеря которой теперь восстанавливалась. Он вспоминал, что как-то хотел кончить самоубийством, и, конечно, не сделал этого, найдя десятки оправданий, кроме одного-единственного, правильного: он имел право на жизнь не потому, что она имела смысл и он должен был искать его, а из оптимизма, которого сам не замечал в себе и который еще несколько месяцев назад показался ему грубым и недостойным.
Через маленькое окошко в комнату проникал серый туманный свет: скромная мебель, книги, разложенные вдоль стен, приобрели новый живой облик. Суслэнеску стало жаль, что он никогда не понимал музыку: если бы ему удалось теперь связать это душевное состояние с каким-нибудь обрывком мелодии, она помогла бы ему впоследствии в больнице, когда он столкнется с эгоистическим страхом посторонних и его уделом станет бесполезная борьба со смертью. В эти секунды ему хотелось, чтобы рядом с ним был не Джеордже (он представлялся ему далеким и чужим), а отец Потра. Хотелось поговорить с ним о боге, о поэтических аллегориях религии, порожденных страхом и непреодолимым желанием людей чувствовать локоть себе подобного, чтобы не быть одиноким.
Позднее, когда на улице стало темнеть, в комнату проскользнул Джеордже, чтобы посмотреть, как себя чувствует больной. Суслэнеску лежал с широко открытыми глазами и, казалось, ждал чего-то. Знаком руки он пригласил Джеордже присесть на край кровати.
— Как вы себя чувствуете? — спросил тот и снова пощупал лоб Суслэнеску.
— Хорошо, спасибо…