— Вы знаете, это не так серьезно. В лагере у меня был приятель-туберкулезник. Он заболел во время осады Сталинграда, а в лагере ему удалось поправиться. Конечно, не совсем… но в значительной мере.
— Я, конечно, тоже поправлюсь. Во всяком случае, хочу этого.
— Я пошел. Отдыхайте… Завтра мы перевезем вас в город и положим в госпиталь. Через несколько месяцев вы снова сможете приступить к работе…
От этих слов Суслэнеску передернуло. Он пристально посмотрел на Джеордже, и тот показался ему постаревшим и печальным. Вынув руку из-под одеяла, Суслэнеску положил ее на руку Джеордже. Инстинктивно тот хотел вырваться, но в последнее мгновение удержался. Суслэнеску вздохнул. Он знал, что впредь тысячи раз будет делать этот жест, а другие отнесутся к нему с безразличием, потому что больных, при всей их надоедливости, нельзя раздражать.
— Ничего, — сказал он Джеордже, который казался смущенным.
— Простите меня…
— Пустяки, я был вам несимпатичен, не так ли?
Джеордже обернулся к нему.
— Скажите, зачем вы сами себя мучаете? Думаете, в этом есть какая-нибудь польза?
— Прежде это доставляло мне удовольствие. Изолировало от остальных, а кроме того, я их словно опережал. Думаю, что со временем стал бы мизантропом. Теперь, конечно, другое дело…
— Почему? — спросил Джеордже более заинтересованный, чем хотел казаться.
— Стоит ли спрашивать после того, что вы нам рассказали тогда?
— А, конечно.
Суслэнеску чувствовал себя очень снисходительным. «Разве не безразлично, как ты осознаешь собственное ничтожество… Он участвовал в войне, и поэтому ему кажется, что его суждения величественны».
— Если бы мы могли договориться хотя бы теперь, — мягко продолжал Суслэнеску. — Это не потребует большого труда. Знаете, я, кажется, больше не хочу вступать в компартию…
— Да вы никогда и не хотели. Это был просто порыв…
На щеках Суслэнеску вспыхнули два красных пятна.
— Порыв остался и теперь, — задыхаясь, пробормотал он. — Когда я вспоминаю об этом унижении, то готов их убить… Подобную дикость необходимо искоренять, я согласен. Есть тысячи практических мелочен, которые должны быть достигнуты во имя человеческого достоинства… что и делаете вы с Арделяну.
— Тогда в чем же дело?
— Для этого нет абсолютной необходимости во мне… кроме того, я бы запутался в этих мелочах… не смог бы сохранить их в неискаженном виде… наконец эти идеи… Все так путано и смутно…
— Вы хотите отдохнуть?
— Нет, я хочу, чтобы вы объяснили мне… почему вы ушли из дому?
— Это слишком долго, Александр. Сам как следует не знаю. В конце концов я, конечно, вернусь… Человек я неполноценный.
— Вы сами прекрасно знаете, что это не так. Но впереди вас ждет еще немало страданий (Суслэнеску чуть не сказал «вас ждет провал»), потому что вы пытаетесь добиться абсолютного единства между своей волей и поступками, гармонии между ними… Вы думаете, имеет какое-нибудь значение, что вы коммунист, а владеете землей?
— Для меня имеет…
— А для других? Здешние люди никогда не забудут, что вы сделали для них… а для других вы просто не существуете, независимо от всей вашей деятельности. Кроме того, вот что я вам скажу: даже если бы вы действовали в личных интересах, то и тогда это не имело бы никакого значения.
Джеордже резко поднялся.
— Вы забываете об одном, — раздраженно сказал он, — я лично не сделал ничего. Ни революции, ни раздела земли… все это результат общей деятельности, достойной которой я хочу быть. Вот и все. Нельзя все сводить к собственному «я». Поэтому вы и не можете найти выхода.
— Возможно… Но что я могу поделать с собой?
— Тогда вы ничего не поняли, — пожал плечами Джеордже. — А жаль.
Суслэнеску протянул ему руку.
— Спасибо… мне все ясно. Вы верите… и поэтому счастливы… Не прерывайте меня… «Счастливы верующие»… — говорится в библии… А верить в человека — это величественно, особенно для того, кто прошел войну и прочитал хотя бы одну книгу по истории. Да, это хорошо. Коммунизм — это научный энтузиазм. И в самом деле, моя личная судьба не имеет никакого значения… да и ваша тоже… Но это вызывает у меня грусть… После всех испытаний я все же люблю не материальные, а поэтические ценности. Они вдохновляют меня даже в том случае, если я недостоин их, даже если я ничтожество… Я искал их и не нашел. Вам кажется, что вы их нашли как раз там, где их нет, и вполне возможно, что, если вам повезет, вы сохраните это впечатление до самой смерти.
Джеордже слегка похлопал Суслэнеску по плечу.