— Гэврилэ, хватит дрыхнуть, вставай!
Из пристроек выбежали сыновья Урсу, невестки, наконец появился и заспанный Гэврилэ.
— Слышь, Гэврилэ! — продолжал вопить Митру. — Твой Эзекиил убил Глигора Хахэу и товарища Арделяну. На, забирай сына, я привез тебе его.
Митру сбросил с лошади тело Эзекиила, и оно с глухим стуком ударилось о землю.
Гэврилэ споткнулся на ступеньках, упал на четвереньки, вскочил и кинулся к воротам, но не смог сдвинуть тяжелого засова.
— Вот он, получай, — продолжал Митру. — Можешь подавиться теперь своей землей. Владей на здоровье.
Митру повернул лошадь и поскакал галопом, нелепо подпрыгивая на гладком блестящем крупе лошади. Гэврилэ в кровь расцарапал пальцы о гвоздь. Не в силах открыть ворота, он отошел и с разгона ударил в них всем телом.
— Стой, батюшка, стой! — закричал Давид, подбежал к отцу и, отстранив его, открыл ворота. Эзекиил лежал в пыли лицом вниз. Когда братья подняли труп, под ним успела собраться лужа воды. Тело оказалось настолько тяжелым, что пятеро братьев едва справились с ним. Женщины заголосили, начали рвать на себе волосы, мать взмахнула еще несколько раз метлой и, не выпуская ее из руки, медленно подошла к воротам. Заметив белого как мел Лазаря, плакавшего навзрыд, она прогнала его домой.
— Положите его вот так, лицом вверх, — прошептал Гэврилэ.
Братья осторожно положили на землю тело Эзекиила и в ужасе отпрянули. Страшное, обросшее щетиной лицо мертвого улыбалось, скаля длинные желтые зубы. От мертвеца несло водкой и болотной тиной.
Гэврилэ зашатался и схватился за молодое абрикосовое деревце, которое с треском надломилось. Старик огляделся — сыновья и невестки застыли в неподвижности и ждали, что он будет делать.
— Ну и много же вас, боже мой, — пробормотал он и, неожиданно упав перед Эзекиилом на колени, стал в исступлении целовать его лицо и шею, ощупывать волосатую окровавленную грудь.
— Сыночек, дорогой мой, любимый… на кого ты нас оставляешь, сыночек родной… — завыл он тонким, бабьим голосом.
Как по сигналу, заголосили все остальные. Жена Давида упала на колени и билась головой о землю. Только мать стояла молча, опираясь на метлу.
— Все замолчите. Сейчас же замолчите, — приказал Гэврилэ. — Никто из вас не любил Эзекиила, — добавил он и вдруг закричал так громко, что все в страхе умолкли, забыв об убитом: — Зачем ты не взял меня к себе, господи? Зачем дал дожить до черного дня, о котором и в апокалипсисе говорится? Падите на нас горы и скалы, скройте от того, кто восседает на троне, от гнева всевышнего. Пришел страшный день гнева господня. Эзекиил, сыночек мой любимый, помер ты, ушел от нас…
Мария проскользнула между братьями, наклонилась к отцу и тихо зашептала.
— Батюшка, дорогой… не надо, его все равно не воскресишь…
— Убирайся отсюда, шлюха проклятая, — закричала вдруг мать. — Весь род ваш проклятый… — взвизгнула она, подбежала к стоявшему на коленях Гэврилэ и стала изо всех сил колотить его метлой по голове, по лицу, куда попало.
— Вот тебе, святоша, — вопила она. — Только из святого писания говоришь, а сам сына выгнал и теперь еще плачешь, библию поганишь. — И она еще несколько раз ударила мужа, оставляя на его лице кровавые полосы. — Всем зажал дома рот, землю сыну не дал и со мной слова никогда не вымолвил, а все командовал и командовал… святоша!
Обезумев от боли, Гэврилэ закрыл лицо ладонями, не в силах подняться с земли. Мария попыталась вырвать метлу из рук матери, но та с неожиданной силой ударила ее.
— Уйди с дороги, девка бесстыдная. С Петре валялась и погубила его, потому весь твой род богом проклят, а теперь пляшешь с Поцоку, который его зарезал.
Старуха отшвырнула метлу и побежала.
— В колодец брошусь, прокляну вас всех! — обезумев, кричала она.
Давид и Адам попытались удержать мать, но она отшвырнула их и скрылась в глубине двора.
Гэврилэ медленно встал, не отнимая рук от лица.
— Отнесите дорогого усопшего в дом… Позовите Фогмегойю, пусть она его обмоет, и Гьюси, чтобы побрил. Зажгите свечи.
Не дожидаясь, пока будут исполнены его приказания, Гэврилэ скрылся в доме и через несколько минут вышел оттуда одетый во все черное, без шляпы. Глаза его были красны, лицо в кровоподтеках. До ворот он шел медленной, спокойной походкой, но, оказавшись на улице, бросился бежать к примэрии. Силы скоро оставили его, и он принялся молиться. «Пожалей меня, господи, в своем великом милосердии… Не вижу больше пути к спасению… лишь каменья и тернии. Не вижу тебя. Прежде, в юности, ты являлся мне, а теперь оставил… Сыночек мой, Эзекиил, за какие грехи я плачу?»