Но мальчуган, продолжая рыдать, обнял отца и крепко прижался к нему. Растроганный Мелиуцэ снял очки и засопел в носовой платок.
— Вон господина писаря и того проняло. Не вам чета. Подлейте-ка ему еще, — сказал Гэврилэ.
Тем временем бабка Фогмегойя с подоспевшими на помощь старухами и цирюльником безуспешно пыталась натянуть одежду на застывшее тело Эзекиила.
— Тяжело, дядюшка Гэврилэ, — пожаловалась старуха. — Застыл покойничек, кровь-то, чай, вся вытекла, а я спешу, мне еще беднягу Глигора да Арделяну обмыть надо. С ними тоже хлопот не оберешься, а никому и в голову не пришло поднести старухе для бодрости рюмочку цуйки.
— А где они… те двое? — прошептал Гэврилэ.
— В школе на лавках, у них ведь никого нет…
Гэврилэ пошел к колодцу, снял рубаху и, ополоснув холодной водой лицо и голову, вышел на улицу. Жаркое солнце ослепило его, па́рило, как перед дождем. У школы толпился народ, и Гэврилэ медленно отправился туда. При виде Урсу послышался недружелюбный ропот, но люди расступились с его пути.
— Где усопшие? — спросил Гэврилэ, низко кланяясь одному из крестьян и не узнавая его.
Человек показал на здание школы и, когда Гэврилэ повернулся к нему спиной, с омерзением плюнул ему вслед.
В коридоре молча стояли крестьяне с шапками в руках. Гэврилэ стал проталкиваться вперед, хотя люди при виде его жались по сторонам, словно от страха или отвращения. Он же, низко кланяясь всем, прижимал руку к сердцу.
В классе все парты были сдвинуты к стенам. Посредине на двух школьных досках лежали тела Глигора и Арделяну, покрытые географическими картами. Вокруг стояли Митру, Битуша и еще несколько крестьян с автоматами. Джеордже, отвернувшись, курил у окна. С него не сводила глаз притаившаяся в углу Эмилия — простоволосая, в сером от пыли платье.
У изголовья убитых горела толстая свеча, оставшаяся от крестин Дана. На ней сохранилось еще несколько голубых бумажных цветов. Гэврилэ остановился рядом с Джеордже, но не осмелился заговорить с ним. Он почувствовал спиной сверлящий взгляд Митру, и ему стало не по себе.
— Господин директор, — пробормотал наконец старик. — Господин директор, дорогой.
— Что вам угодно? — обернулся Джеордже.
Но Гэврилэ растерялся и не знал, что ответить, хотя по пути обдумал все как следует.
— Господин директор, — со вздохом повторил он. — Я пришел…
Джеордже посмотрел на него равнодушно, словно не замечая.
— Господин директор, порядок мой оказался плохим… не от бога, а от сатаны. Жаль мне…
— Теперь уже поздно… дед Гэврилэ.
— Господин директор… кто еще был в лесу… с моим?
— Пику и двое чужих, — сухо ответил Джеордже.
Гэврилэ опустил голову.
— А где теперь Пику? Знаете, люди говорят, что он мне кровный брат.
— Пику удрал…
— Постыдился бы ты, Урсу! — закричал вдруг Митру и от волнения выронил автомат. — Что тебе здесь понадобилось? Диву даюсь, почему тебя с ними не было, ведь ты готов повесить каждого, кто встанет на твоем пути.
— Может, и так, — упавшим голосом ответил Гэврилэ. — Может, и так… Сам за собой этого не замечал…
Митру подошел вплотную к старику и замахал кулаком у него перед носом.
— Что тебе здесь надо? Убирайся к твоему Лэдою, тебе с ним по пути. Уходи, пока я не всадил тебе пулю в брюхо. Было время, в старосты мы тебя звали и народ бы пошел за тобой. А теперь будь ты хоть ангелом, никто тебя не послушает. Жаден ты, Гэврилэ. Все теперь тебя раскусили. Добром говорю — уходи, пока цел.
— Господин директор… — умоляюще проговорил Гэврилэ. — Господин директор!
Джеордже смотрел в окно на улицу. Со всех концов к школе сходился народ.
— Вам в самом деле лучше уйти, — тихо и почти мягко проговорил он.
Гэврилэ растерянно огляделся, словно надеясь найти поддержку, участие, услышать доброе слово, но встретил лишь суровые, чужие глаза знакомых ему людей. Ему казалось, что ноги его вросли в землю, что кто-то тяжелый влез ему на плечи и давит к земле. Старик собрал все силы, чтобы не согнуться под этой тяжестью. Обернувшись к Эмилии, которая по-прежнему стояла в углу, он громко и отчетливо проговорил:
— Ну что ж, тогда я пойду пахать…
И уже в дверях, круто обернувшись, добавил:
— Землю Эзекиила…
Джеордже постукивал пальцами по стеклу и жмурился от солнца. Из всей этой ночи в памяти Эмилии запечатлелось лишь то мгновение, когда Кордиш ворвался в дом священника с криком: «Он жив! Директор жив! Они сейчас будут здесь! Директор уцелел».