— Потому-то и женись поскорей, деточка, — вмешалась старуха, — ведь плешивым-то тебя никто не возьмет. Разве что такая карга, как я.
— Мама! Что за выражения! Старая женщина, прости господи, а с каждым днем все меньше соображаешь…
— Я прощаю тебя потому, что ты не знаешь что говоришь, — обиделась старуха. — А ты, Флорика, подойди ко мне.
— Меня зовут Эдит, бабушка.
— Подойди поближе. Какая у тебя маленькая ручка… Сразу видно, не привыкла к работе… Ничего, дорогая, ничего. Зато красивая… — и Анна поманила пальцем Эдит. — Ты черненькая? — спросила она.
— Да, — прошептала Эдит. — Даже слишком…
— Это ничего, деточка.
Эмилия принялась расспрашивать Дана об Андрее и дядюшке Октавиане, а он начал подробно рассказывать всякие невероятные истории из их жизни. Воспользовавшись этим, старуха обняла Эдит, притянула к себе и зашептала:
— Ты не сердись, дорогая, на старуху за любопытство. У тебя есть что-нибудь за душой?
— Да, бабушка…
— А деньги? Приданое? Ведь мы-то совсем разорились, когда здесь были венгры…
— Есть, бабушка… у тетушки.
— Много?
— Не знаю. Дан знает.
— Ага… Пойди сюда, я поцелую тебя… Ты мне нравишься. Не толстуха. Как, ты сказала, тебя зовут? Не привыкла я к этим барским именам. Знаю, как зовут у нас в деревне девушек. А у тебя имя красивое. И в библии есть такое имя, как твое…
— Эдит, — смущенно сказала девушка.
— Да, Юдифь. Красивая была женщина. Апостол Соломон для нее псалмы писал… Смотрите не выбрасывайте на ветер деньги. Купите себе красивый дом и землю. Земля вещь хорошая… Что бы ни стряслось, а земля всегда остается там, где оставил ее всемилостивый бог… А тебе не будет противно, коли я поцелую тебя?
Старуха слегка прикоснулась губами к щеке Эдит и почувствовала, что она мокрая от слез.
— Почему ты плачешь, девочка дорогая?
— Я так счастлива, бабушка… У меня нет ни матери, ни отца…
— Ничего. Эмилия будет тебя любить. Моя дочь добрая. Ты только сумей с ней поладить немножко для начала.
Анна откинулась на спинку стула.
— А вы о чем там болтаете? О нас совсем забыли? Правильно, Дануц, однажды дядюшка Микулае сказал мне: «Аниуца, говорит, пока человек молод и в силах, все только на него смотрят, а потом всем на тебя наплевать… одна дорога — в могилу». Проживете с мое, тогда поймете… Что вы теперь знаете!
— Мама, дорогая, — вмешалась Эмилия. — Детям надоели твои истории. Дануц слушает их с пяти лет.
— Наоборот, мне это очень интересно, — возразил Дан.
— Дануц, внучок, ты умеешь петь?
— Что ты, бабушка, разве ты не знаешь, что у меня голос, как у каплуна.
— Да, бог не наградил тебя этим даром, но зато дал тебе много другого. Милли, налей мне еще стакан вина, только без кислой воды… сельтерской. Эта вода только цыплятам под стать.
— Смотри, опьянеешь, мама…
— Ну и что же? И напьюсь. Тебе что за дело? Эй, Джеордже, давай чокнемся с тобой.
— За твое здоровье, мама…
Неожиданно старуха запела необыкновенно молодым голосом:
Эту песню любил твой дед Михай, упокой господи душу его, хороший был человек. Мягковат только. Ты, Эмилия, в него уродилась. Кабы не я, плохо бы тебе пришлось. Дануц, крошка моя, помнишь песенку, которую я пела тебе, когда ты был маленьким и не засыпал?
И старуха снова запела, но теперь тихо и печально, опустив глаза:
— Стойте! — прислушалась Эмилия. — Что это?
С улицы доносились звуки другой песни. Слов нельзя было разобрать.
— Это крестьяне возвращаются с поля, закончили дележ земли, — догадался Джеордже.
Все умолкли. Старуха вдруг заерзала на стуле.
— Спать хочу, — заявила она. — Глаза слипаются. Слишком много выпила. С непривычки. В этом доме мне даже стакана цуйки не дают к обеду.
— Что ты болтаешь, мама?
— Правду говорю… А что ты собираешься приготовить на ужин, доченька?
— Найдется, что подать. Холодного цыпленка, жареный картофель.
— Смотри, режь потоньше. И не пережаривай. Чтобы во рту таяло…
— Мама, может быть ты вздремнешь немного?
— Рада бы, да вот со стула встать не могу… Опьянела… Ты, Юдифь, прости меня, старую.
Смущенная Эмилия помогла Анне встать и отвела ее в спальню. Раздевая мать, она не удержалась, чтобы не шепнуть ей на ухо: