Паровоз выплевывал облачка дыма, коротко посвистывал, пыхтел и задыхался от натуги. Лежа на крыше вагона, Митру Моц подумал о том, что паровоз похож со спины на вспотевшую кобылу, и ему захотелось рассмеяться. Вокруг него под порывами резкого ветра громоздились солдаты, возвращавшиеся с фронта, перекупщики с набитыми мешками. Женщины сидели скорчившись, уткнув колени в подбородок, и галдели, как стая уток. Покрасневшие от бессонницы глаза Митру то и дело обращались к раскинувшейся вокруг, как огромное блюдо, насторожившейся степи и неустанно шарили по ней. Все здесь было знакомо: небольшие рощицы — остатки некогда могучего леса, о котором рассказывали старики. А когда в свежей зелени камыша тускло блеснула полоска обмелевшего Криша, пелена слез затуманила Митру глаза: «О степь, степь, накажи тебя бог».
Поезд с трудом вползал по горе к мосту. Митру выдернул свой мешок из общей груды и, пошатываясь, поднялся на ноги. Спутник Митру, сержант Дороган, протянул ему свернутую из газеты цигарку.
— На, возьми!
— Благодарствую. Я уже дома…
Митру попытался засмеяться, но это было нелегко. Он не знал, что сказать товарищу на прощанье. Вместе они прошли по дорогам Венгрии, вместе дрожали под градом пуль, видели столько смертей от ран, болезней и голода, но об этом не стоило говорить. Митру наклонился к Дорогану, и они неумело поцеловались, как непривыкшие к ласке люди.
— Приезжай к нам, — пробормотал Митру, — угостим на славу.
Железнодорожный мост оказался взорванным; из воды поднималось лишь черное беспорядочное сплетение обломков. Криш шумел и пенился, пробегая среди них.
Поезд прошел по переброшенному рядом дощатому мосту, который под его тяжестью прогнулся и жалобно заскрипел. Когда последний вагон миновал мост, паровоз пронзительно свистнул и, словно сорвавшись с цепи, помчался в долину.
Расталкивая соседей, Митру спустился на буфера и, когда поезд с грохотом подкатил к станции, ловко спрыгнул, не дожидаясь остановки.
— Желаю удачи! — крикнул ему сверху Дороган.
Первым знакомым, которого Митру различил в сутолоке людей, высыпавших на перрон, чтобы поскорее набрать воды и не отстать от поезда, оказался начальник станции Туркулец. Он был в полувоенной одежде, а за плечом у него болталось охотничье ружье. Митру подождал, пока поезд тронулся дальше среди диких воплей и лязга металла, и, улыбаясь, с протянутой рукой, направился к Туркулецу.
— Рад видеть вас в добром здравии, господин начальник.
Туркулец вздрогнул от неожиданности.
— А ты кто такой? — резко спросил он.
— Митру Моц… из Лунки, господин начальник… не узнаете?
— А! Знаю… Знаю… Летом бывал здесь, не так ли?
Дрожа от волнения, Митру схватил его за рукав.
— Что нового дома, господин начальник?
Туркулец отступил назад и взглянул на Митру осоловелыми глазами: он был пьян в стельку.
— Что может быть нового? — ответил он после раздумья. — Ничего нового! Какие там новости? — И, повернувшись к Митру спиной, неожиданно скрылся в конторе.
Стемнело. Вдали мерцали, переливаясь, как росинки, огоньки села. Митру подбросил на спине тяжелый ранец и зашагал напрямик через поле, уверенно ступая по знакомой земле. Земля была хорошая, жирная и рыхлая, но сухие ветры высушили ее, и комья трескались под каблуками, как стеклянные. Тучи разошлись, и только ветер продолжал завывать, проносясь где-то высоко под зеленоватыми звездами. Дойдя до середины сельского выгона, Митру остановился передохнуть. Горячий пот струился у него по спине. Митру снял кепи, чтобы остыть, но стоять на месте не хватило терпения. Напрягая зрение, он попытался проникнуть взглядом сквозь толщу темноты, отделявшую его от села. Внутренняя дрожь сотрясала все его тело. Митру вспомнил, что дрожал так лишь раз в своей жизни, еще мальчишкой, когда более взрослые приятели повели его к Анне, беспутной вдове Федора. Тогда тоже стояла душная темная ночь, напоенная дикими запахами земли, пьянящими, как свежая сливовая цуйка.
На фронте, прижавшись лицом к незнакомой земле, впиваясь пальцами в мокрый от пота приклад, оглушенный взрывами и все же стараясь различить в этом грохоте вой неприятельских снарядов, он часто воображал, как пройдет по главной улице села, залитой лучами яркого солнца. Женщины, глазевшие на него из окон, будут шептать своим детям: «Сбегай к Клоамбешу, скажи, чтобы прятался, — приехал этот бешеный Митру, хочет зарезать его».