— А разве вы коммунист? — удивился Джеордже.
— Да как бы сказать… член партии. У нас на железной дороге все записались. А вы знаете, где комитет? За реформатской церковью в доме Петерфи, того, что сбежал с Хорти, лучше сидел бы тихонько на месте.
— Спасибо, дядюшка Кула, заходите ко мне. Я бы предложил вам сесть в телегу, но, как видите, нет места.
— Не беда. Доберусь и на этой ржавой развалине. — И Кула вытер красный вспотевший нос. — Что-то с нами будет, господин директор? Что будет? — нахмурился он.
— Откуда знать, может быть обойдется…
— Хорошо бы, обошлось…
Маленький разбросанный по степи Тырнэуць окружали кольцом гнилостные болота. Над городком возвышалась только водонапорная башня. Даже колокольни церквей и те были приземистыми, словно раздавленными. Городок раскинулся широкой замкнутой воронкой, и все дома, казалось, сбегали к центральной площади, где и устраивалась ярмарка. Утоптанная площадка подсохла, и крестьяне расстилали свои рогожи прямо на земле. Однако вместо опьяняющего многообразия красок, которое ожидал увидеть здесь Суслэнеску, под серым небом в котловине кишела серая толпа. Люди куда-то спешили, с трудом проталкивались среди нагруженных телег в поисках места, где бы разложить товары. Дальше за желтой занавесью сухого камыша торговали скотом. Оттуда доносились мычание, хрюкание, глухие удары, земля вздрагивала, как при слабом землетрясении.
— Поздно приехали, — проворчала старуха. — Говорила, что надо встать в четыре? Говорила?
— Найдется покупатель, бабушка Анна. Из города понаехала тьма спекулянтов. Так даже лучше, дождемся прибытия поезда. Приедут купцы, — пытался успокоить ее Митру.
Митру объехал всю котловину, но хорошего места найти не удалось. Расположившись с краю, они спустили свинью на землю и привязали за заднюю ногу к вбитому в землю колышку. Утомленное дорогой, животное тотчас же улеглось на бок.
— У меня здесь есть кое-какие дела, — сказал Джеордже, — я скоро вернусь… Ты, мама, оставайся с Митру. В этом ты разбираешься лучше меня…
— Что еще за дела у тебя? — рассердилась старуха. — Торговать приехал, а не гулять.
— А вы, — улыбнулся Джеордже Суслэнеску, не обратив внимания на слова старухи, — можете считать себя свободным. — Не дожидаясь ответа, он повернулся и быстро ушел, проталкиваясь среди людей.
— Ты где, Митру? — позвала старуха дрожащим от обиды голосом.
— Здесь, бабушка Анна. Не видишь разве?
— Нет. Я почти слепая… будто не знаешь? — еще больше рассердилась она.
— Знаю, но думал, что стыдишься говорить.
— Это тебя-то? — старуха фыркнула и поджала губы. — Ни о чем-то он не думает, как дурак. Вот теперь унесло куда-то. Может, выпивает, кто его знает? После прошлой войны, когда люди возвращались домой, то сразу брались за работу. Что ж такого, что безрукий? Тебе-то я могу сказать, ты поймешь…
— Нет, не понимаю, бабушка Анна. Я никого больше не понимаю…
Суслэнеску незаметно улизнул. Он со страхом проходил мимо длиннорогих волов, грязных и страшных буйволиц. Пробираясь через камыши, он провалился почти по колено в грязь и чуть не заплакал с досады.
«Народ — какая иллюзия, — с горечью думал он. — Маркс прав, но следовало добавить, что между классами существуют биологические и расовые различия. Нужна храбрость, возможно даже бессознательный героизм, чтобы высвободить эти скованные до сих пор силы. Кем скованные? Как ни странно, такими, как он, людьми — слабыми и органически не способными к действию, но обладающими какой-то непонятной силой, которая теперь развеяна в прах. Освобожденные народные массы призовут к ответственности силы старого. Этого требуют законы диалектики».
Смотреть было не на что: товары казались убогими и дешевыми. Какой-то крестьянин продавал испорченные стенные часы, несомненно краденые, другой — старые подушки, засаленные одеяла, солдатские сапоги, выкрашенный в черный цвет офицерский френч.
Странно, что Суслэнеску больше не мог выносить одиночества. Собственные мысли раздражали и угнетали его, как старая испорченная патефонная пластинка. Ему хотелось бы жить только физической жизнью, испытывать лишь чувственные удовольствия, но что-то надломилось внутри его. Если бы он выступил теперь перед этими людьми с исповедью и попросил сочувствия и помощи? Увлекшись своими мыслями, Суслэнеску неожиданно столкнулся с подвыпившим крестьянином, который, как клещами, схватил его за плечо.