– Значит, твоя цель – месть? Вот откуда все эти испепеляющие взгляды… – хмуро, но не злобно, а скорее, опасливо заключила Сирин.
– Нет, не додумывай за меня, – строго перебил ее Фрай. – Ходят устойчивые слухи, что способ очистить Воду все же был найден. И твои родители действительно могли спасти мир от Хвори, но предпочли поступить так, как поступили...
– Про моих родителей ходит очень много слухов, – вступилась Сирин. – Но даже я не взялась бы отделять правду от вымысла, – и мрачно добавила, – ведь свидетелей, как тебе должно быть известно получше меня, не осталось.
– Прямых свидетелей – нет. Как и бумаг или записей об их открытии. И это при том, что некоторые из близких к ними ученых клялись на Голубой Хоругви, что сам способ был найден. Именно его я и намерен отыскать! – убежденно и совершенно искренне произнес Руд и подался вперед. – Ничто не пропадает бесследно. Хоть какие-то сведения должны были сохраниться.
– Но какова во всем этом моя роль? – растеряно спросила Сирин. – Ведь ты знаешь, весь наш род вырезали, как стадо выбракованного скота… Все наши дома порушили, имущество конфисковали и уничтожили. Даже память о моих предках очернили. Нас всех словно стерли с лица земли… И меня бы убили, как и всех остальных, несмотря на то, что мне было всего пять лет… Я осталась в живых лишь чудом.
– Не все так однозначно, – возразил он. – Есть подозрения, что тебя спасли не просто по доброте душевной... Что тебе известно про своего дядю, про Уве Айсбриджа?
– Дядя Уве? – удивленно переспросила Сирин. – Ну… Он был очень близок с отцом. Я жила у него какое-то время... недолго. В его имение меня отправили за пару недель до известных событий... Но послушай, – осторожно возразила Сирин и с беспокойством прочистило горло, – он не делал попыток сбежать или скрыться. Его схватили в родовом имении, в собственной библиотеке, и он был казнен вслед за всеми. Не думаешь же ты, что в этом был особый умысел?
– Я абсолютно убежден, что он прекрасно осознавал как смертельную опасность, грозившую всем вам, так и глобальную важность сохранения самого открытия. И если предотвратить первое ему не удалось, – резонно добавил Руд, – то я готов биться об заклад, что со вторым он преуспел больше.
Сирин уставилась в пустоту и надолго замолчала, вслушиваясь в собственные мысли, эхом проносящиеся по задворкам сознания. Те давние события совершенно стерлись из ее памяти, как ни пыталась она их воскресить. Она очень смутно помнила родителей, в ее воображении мать и отец воплощались размытыми, светлыми пятнами без лиц и лишь с отголосками слов: “Мари, не убегай далеко, там лужи…”, “Смотреть можно, родная, но руками не трогай...” “Осторожно, Мари…”, “...и если встряхнуть, он меняет цвет, видишь?”, “Дочка, знакомься, это люмьер”. Эхо полузабытых голосов было настолько тихим, что Сирин теряла уверенность в их подлинности. Но тогда на смену приходили другие образы. Теплые руки мамы и блеск лабораторных колб и реторт, далекий мужской смех на фоне тихо кипящего дистиллятора, жаркие диспуты посреди вечернего застолья, пока свеча так красиво оплывает вдоль резного хрусталя подсвечника, причудливо принимая форму чуть сложенного зонта… ожесточенный спор, полный непонятных научных слов и горячий воск, из которого детские пальчики лепят звезду. Обрывчатые воспоминания… отзвуки… проблески… запахи… И долгие годы, полные тоскливых детских фантазий, наполняющие ее горечью сомнений – не выдумка ли все это… Иногда воспоминания были настолько иллюзорными, что казалось, это лишь живо представленные сюжеты, составленные по чужим рассказам, по воспоминаниям других людей… или взятые со страниц какого-то давно прочитанного романа. Чем яростнее она пыталась закрепить внезапно всплывший образ, тем стремительнее картинка ускользала. Это были очень тяжелые, полные боли моменты, когда юной Сирин хотелось схватить руками маячившую перед самыми глазами грёзу, но она утекала сквозь пальцы и растворялась, словно клубы пара над перегонным кубом.