Она молча притянула меня к себе и обхватила за плечи. Сначала я растворилась в ощущении невероятно материнского тепла, но через секунду от нее повеяло радостью, точно такой же радостью, исходившей от Дениса. Я погладила ее по спине и прикрыла глаза, содрогаясь от нахлынувшего приступа истерики. Моя сдержанность потерпела крах и осколками разлетелась по дому, и я надеялась, что каждый найдет и поймет ту боль, что сидела внутри.
— Маленькая моя, — прошептала Наташа, усаживая меня на диван. Я не хотела разрывать объятия, но усилием воли оторвалась от нежного тела и посмотрела на давно забытые черты лица, подмечая не скрытую от других печаль. Ее пальцы мгновенно распахнули мой пуховик и достигли живота. Сквозь толстую ткань свитера она прочувствовала напряженные мышцы, за которым лежал мальчик. Надежда. Спасение.
На плечи легли тяжелые мужские руки. Дядя Женя погладил меня и на секунду прижался, приветствуя и благодаря. Мы не говорили, но я отчетливо слышала их безмолвные слова, словно они кричали мне прямо возле уха.
— Я только об одном прошу, — сказала я, захлебываясь слезами, — спасите Дениса, пожалуйста. Мне ничего кроме него не нужно.
Все молчали. Я смотрел на родных, но они молчали, хотя должны были сказать вслух самое главное. То, о чем я еще не знала. Или знала в глубине души.
— Ну, спасете?! — воскликнула я, ударяя кулаками по коленям. — Я хочу слышать правду!
— Спасем, милая, спасем. — Наташа взяла мое лицо в свои руки и поцеловала в обе щеки, пытаясь успокоить своим теплом и силой. — Но ты должна пообещать нам, что будешь беречь себя. Беречь малыша.
— Я жива только потому, что он есть у меня, понимаете? Он не сдается, и я не должна. Ведь не будь его во мне, я бы бороться не стала!
Я обернулась на маму, вспоминая слова, сказанные в ее письме. Несмотря на боль, я удерживала ее первое время, но даже если у меня ничего не вышло после рождения, я прекрасно понимала, о чем ей хотелось сказать. Она подбежала ко мне — тонкая, хрупая и такая же усталая — и прижала к себе. У нас не было никакой связи, но Даша — моя мама. Женщина, которая меня родила, принесла в этот мир и подарила возможность исследовать его. Я могла быть благодарной за это, но мне бы хотелось, чтобы мама нашла в себе силы исцелить запятнанное тело и израненную душу.
Иногда осознание прощения врывается ко мне не сразу. Так оно сделалось и сейчас. Я не понимала, откуда появилось желание отпустить то, что надрывалось внутри и не давало дышать. Но мне хотелось простить ее, хотелось, чтобы мама шла дальше и научилась держаться за что-нибудь важное и сильное. И раз ей удалось держаться таковой на протяжение долгих лет, то и сейчас, воссоединившись с нами, взглянув страху в глаза, она сможет быть рядом и шагать в ногу с любимыми.
Я вздрогнула от сильного толчка в животе и расслабила объятия, зажмурившись от ноющей боли. Беспокойство малыша на прямую зависело от меня, что не могло не волновать.
— Что, дорогая? — забеспокоилась Наташа, подтягивая меня к себе. Меня распирало от ее доброты и в то же время непроглядной боли, от которой хотелось поскорее избавиться.
— Боится, наверное, — сказала я, поглаживая себя по животу. Он с каждым днем становился больше, а мое тело исхудало так сильно, что ходит было тяжело. Ноги отекали и уставали, и лучше бы я всегда спала, чем бродила. Беременность, если она имела место в моей жизни, должна была предстать в лучшем свете, должна была подарить мне замечательные минуты наслаждения и нежности.
— Мы тебя покормим и напоим вкусным чаем. Давай, любовь моя, поможем тебе добраться до кухни.
Общими силами мне помогли избавиться от пуховика. Мама заколола мои волосы своей тропиканкой, чтобы те не мешались, а мужчины — наши папы — на некоторое время исчезли в доме и не появлялись до тех пор, пока я окончательно не насытилась едой. Последняя напоминала мне о вкусностях, которыми угощала нас Мария, но мамина еда все равно отличалась от всего, что я когда-либо пробовала. Я не знаю, где она жила все это время и чем питалась, в каких традициях, но, так или иначе, лакомства были весьма аппетитными. Нежные, приправленные и сочные. Травяной чай — тот самый, которому бабушка отдавала предпочтение — немного меня успокоил и привел в чувство.
Я изрядно наелась! С минуту глядя на пустую чашку, чувствуя, что меня окутывает благодарность за эти мелочи, я вновь опустила руку на живот и мысленно сказала своему малышу «спасибо». И ему, и тем, кто стоял подле меня, гладил по волосам, целовал в щеки и смотрел во все глаза. Когда тебя долго никто не любит, то начинаешь думать, что так будет всегда. А потом эта любовь вдруг возвращается, возвращается в тысячу раз сильнее прежнего и накатывает с такой силой, что кажется, не выдержишь и погибнешь в счастье. Вот и я ощущала что-то подобное, пока из глаз катились тихие слезы.