— Малфой…
— Хорошо бы тебе остаться в кровати сегодня. Возможно и завтра. Тебе лучше будет притвориться больной.
— Но…
— Иначе, слишком много вопросов, — и вдруг сознание Драко пронзил внезапный факт. Острое напоминание о том, что это Грэйнджер. Гриффиндор.
— Если только, — он помедлил. — Если только ты не подумываешь о том, чтобы рассказать об этом кому-нибудь.
Хотя, с чего бы ей это делать? Панси и Миллисент заслужили все, что получили. И исключение из школы было бы слишком мягким наказанием, по мнению Драко. Хотя — а он мог с уверенностью сказать об этом, ведь он знал Панси — она сможет найти способ отомстить им. И, наиболее вероятным, было бы рассказать Дамблдору о…
И здесь Драко оборвал ход собственных мыслей. Это был самый темный угол, какой он только мог себе представить, самое жуткое воспоминание, и он не мог заставить себя ворошить его. Вспоминать об этом. Эту потерю собственного контроля. Что-то, что не было им самим, но было от отца, и — теперь уже — его неотделимой частью.
Гермиона покачала головой.
— Я не знаю, — пробормотала она, теребя одеяло. Она все еще было в своем платье. Порванном, покрытом пятнами и измятом. Несмотря на это, Драко считал его великолепным. Именно. Оно великолепно. Даже такое грязное. — Я не думала об этом.
Драко не ответил. В комнате повисла тишина.
Она снова посмотрела на него. Он почти слышал ее сомнение.
— Спасибо тебе за… — она нарушила тишину. Затем перевела взгляд на дверь в ванную. — Э…
Наверное, это был самый простейший звук, слетевший с ее губ, который он только слышал. В любое другое время — нормальное, рациональное, до-того-как-все-это-произошло — он бы усмехнулся. Потому что Гермиона Грейнджер никогда не теряла дар речи.
Это могло означать только одно. Крах.
От этого скрутило желудок.
— Я тебя оставлю, — невнятно пробормотал он. Его возбуждение пошло на спад из-за неуклонно-растущего понимания горьких фактов. — Тебе нужно отдохнуть.
Она все еще смотрела на дверь.
— Я приберусь там, — проворчал он, почти улавливая мысли о разбитых и окровавленных осколках, мелькавших в ее глазах.
А потом она отрицательно покачала головой.
— Нет! Я сама.
Драко неодобрительно покачал головой.
— Я же сказал, что сделаю это, Грейнджер.
Она повернула голову к нему. Ее лицо внезапно потемнело от гнева.
— А я сказала, что сделаю сама, понятно?
Его глаза сузились в легком недоумении. В легком — какого черта, ты оспариваешь мое решение? — недоумении. — Я уже сказал тебе. Тебе нужно отдохнуть. Заклятия бесполезны, пока ты не дашь возможность своему телу восстановиться, Грейнджер. И уж поверь, я знаю, о чем говорю.
— Мне всё равно.
Она вдруг разозлилась. И он не должен был удивиться. Должны же они были когда-нибудь переступить эту черту. В какой-то момент. И очень было похоже, что ее первоначальный выбор…
— Извини, — Гермиона неловко заерзала, покусывая губу. — Я имела в виду, что это неважно.
Драко все еще хмурился.
— Да уж, — он согласился. — Не важно.
И снова тишина повисла в воздухе, и Драко уже не мог дольше игнорировать постепенно возвращающиеся в сознание мысли. Холодные, горячие, нахальные. И ему было неуютно — что-то вроде неловкости от того, что он считал себя слишком опустошенным для любых чувств. Но испытывал все те же чувства. Находясь в этой комнате с одной единственной девушкой, обладать которой хотелось снова и снова; и в тоже время, наконец, совсем забыть о ее существовании.
Думать об этом. Да, она имела полное право злиться. Несомненно. И даже больше, чем просто злиться. На Панси, Миллисент, на него. Он же не был ее проблемой? А теперь, гляньте. Поглядите на то, что случилось. На то, что она ему отдала. Он не мог не чувствовать — не мог не знать — что она ни за что не позволила ему взять ее, если бы не похоть. Весь этот болезненно-сладкий разврат — только его вина.
Да. Он хотел сломать ее. И нет. Сейчас от этого стало только хуже. Сейчас он выблевал свои жалкие мозги на ее грязную гребаную кожу, и все, к чему это привело — до чего дошло — просто упрек. Вряд ли он мог теперь этого избежать.
Теперь, когда он утянул ее вниз за собой. И все, что видел, глядя в ее глаза — сплошная путаница, созданная им самим. И он знал: она понимала, что это только его вина. Все это.
Хочу, что бы ты наорала на меня, Грейнджер. Ты должна. И я не знаю, с какой радости я тебя, вообще, остановил.