Гарри незаметно придвинулся к ней и, взяв её за руку, начал гладить большим пальцем по тыльной стороне ладони, словно успокаивая. Она посмотрела на него, слабо улыбнувшись. «Если бы ты только знал!»
— Это не Малфой.
Гарри замер, но руку её не выпустил.
— Тогда кто? — спросил он, заставляя себя произнести это тихим и спокойным голосом.
— Если я скажу, — начала она, — вы должны дать мне слово ничего не предпринимать. Здесь уже ничего не поделаешь. В любом случае, уже слишком поздно. Потому что я бы так и сделала, если бы могла. Я бы… ммм… пошла бы к Дамблдору, — нет! Только не начинай заикаться!
Мальчики не проронили и слова.
— Пожалуйста. Пообещайте, — настойчиво попросила она.
Рон подавил вздох.
— Гермиона, как мы можем пообещать тебе такое?
— Потому что я прошу об этом. Потому что я не могу рассказать, пока вы не пообещаете. Мне нужно довериться вам в этом.
Рон перевел взгляд на друга. Гарри посмотрел в ответ. Несколько секунд они вели молчаливый диалог.
— Кто, Гермиона? — повторил вопрос Гарри.
— Нет, прежде пообещайте.
Он опустил взгляд и, казалось, что прикусил себе язык; упорно не поднимая взгляда на нее. Из его груди вырывались тяжелые замедленные вздохи.
Когда же он снова взглянул на нее, то только кивнул.
— Скажи это вслух.
— Я обещаю.
— Рон?
Но тот только отрицательно помотал головой.
— Гарри, друг, — начал, было, он, — Ты не можешь и в самом деле думать, что мы не …
— Нам нужно знать правду, Рон, — прервал его Гарри. — И это главное. А в остальном… остальное только Гермионе решать.
Рон снова повернулся к ней. Эмоции ожидаемо отразились красками на его лице.
— Обещай мне, Рон, — настаивала Гермиона, избегая вопросительного взгляда Гарри.
Рон закатил глаза.
— Это не похоже на обещание, — она нахмурилась.
— Ну, тогда…, - она могла даже услышать, как сомкнулись его челюсти. — Обещаю, — и он снова заерзал на своем стуле.
Гермиона открыла рот и, внезапно, снова закрыла; сглотнула и снова повторила попытку: — Хорошо, — она выдохнула, — Панси Паркинсон и Миллисент Буллстроуд.
Едва только Гермиона произнесла первое имя, как злобное рычание, окрашенное в тона потрясения, отвращения и других схожих эмоций, которые она не хотела распознавать, вырвалось из их глоток.
— Паркинсон? — повторил Гарри совсем тихим — как будто это было возможно — голосом. — Ты не можешь… она не может… почему, черт возьми?
— Ты должен знать причину.
Рон впечатал кулак в диванную подушку: — Потому что она — грязная су…
— Гарри? — спросила Гермиона. — Ты же должен знать? — и снова этот вопрос.
— Малфой, — выплюнул Гарри, стиснув зубы.
— Она думает, что между нами что-то есть.
— А это так?
— Нет!
НЕТ!
И в этот самый момент ее сердце перестало биться.
В этот самый момент Гермиона Грейнджер окончательно осознала всю правду о себе. Правду, которую она уже не скажет вслух.
То, что она жила ложью. Щедро приукрашенными сказками о друзьях и любимых. В пренебрежительном и наплевательском отношении на все нравственные нормы, которых когда-либо придерживалась.
Порочный круг. Гарри вдруг четко осознал, что именно сейчас оказался в одном из таких.
О, для не новость, что он вел себя агрессивно. Что этим все только испортил. А еще, наверное, шокировал Гермиону, а может даже и Рона.
И еще он знал, что причиной всему послужила ненависть к Малфою, пропитавшая воздух вокруг. О да, он прекрасно осознавал это, словно мог побыть лишь сторонним наблюдателем и, заняв ту дивную объективную позицию, смог бы увидеть вещи в ином свете.
Не основные, конечно. Они-то никуда не денутся. Малфой — ублюдок, всегда был им и останется. А Он, Рон и Гермиона — лучшие друзья и так будет всегда. А вся эта ситуация стала — да и была по сути — всецело вводить в заблуждение происходящим между Гермионой и Драко.
В независимости от того, чем это было: обидел ли ее Драко, возжелал ли, или даже — Гарри вздрогнул от одной мысли — любил ее. Или это было просто… чем-то иным. Очевидно только, что не все разом. Возможно даже чем-то от того и другого в равной степени. Вполне. И Гарри даже не хотелось задумываться на эту тему. Хотя он уже только тем и занимался, что думал, по большой мере, каждый божий день.
И то, что он при этом чувствовал, больше всего и сбивало с толку. И в тоже время было таким простым.