«…что это, прости господи, смотрит на меня из зеркала? Кто это?
Это твои извращенные мысли, Грейнджер. Как ты вообще могла думать, что можешь выглядеть лучше, чем просто ужасно? Не с этими фантазиями. Не с этими желаниями».
Осознание — вот что глядело на нее из зеркала. Раздувшееся, вспухшее, как от удушья.
Все становилось только хуже. Хуже и хуже. Единственное, что она хотела — это ничего не делать. И не могла. «Ничего» не помогало. От «ничего» было еще хуже.
Но тогда — она не хотела об этом думать.
Не хотела анализировать эти последние несколько дней. Недель. Препарировать мысли, фразы, интонации, слова, прикосновения. Больше не хотела каждый раз, закрывая глаза, видеть его, снежно-белый и бледный пепельно-серый рисунок, как будто приклеенный изнутри к ее векам. Ее мысли сорвались с привязи и разбегались в разные стороны.
Какие такие небывало разумные слова она в принципе могла найти? Где добыть еще жизни и надежды и шансов на что-нибудь, что бы не заканчивалось осязаемой потребностью заплакать? Плакать, и плакать, и утонуть в собственной крови, которая закипала, стоило ему оказаться рядом.
Он.
Это был момент безысходности.
Все эти моменты. Вместе.
Гермиона стояла. Целую минуту. И упивалась безысходностью.
И тут. Почти сразу. Даже раньше, чем она думала, — громкое всхлипывание, новые слезы, и длинный, тяжелый, спотыкающийся шаг назад; упасть на кровать, откинуть голову, вжаться в покрывало, хрустящее в пальцах.
Задыхаясь.
«Я хочу… ― что-нибудь, подальше отсюда. ― Пожалуйста, я хочу только… ― Что угодно, где угодно, только не здесь. ― Прекрати. ― пожалуйстабудьдобрапрекрати ― Перестань чувствовать это… ― прекратияэтоненавижу, ― … пожалуйста. Перестань… Прекрати.
Я просто хочу чего-нибудь нормального.
Я просто хочу домой…»
Это был мой дом. Был.
И так далее. И тому подобное. Она хотела выбросить, выпустить это. Все, без остатка. Рыдала так, что, казалось, сердце подкатывало к горлу, а она глотала и давилась им. Потому что проигрывала. Проигрывала битву за то, чтобы все было нормально. Чтобы сохранить Гарри. Их золотое трио. Семью. Выбросить из головы мысли о поцелуях и прикосновениях и отчаянном желании почувствовать. Выбросить Драко прочь, подальше от нее, от ее семьи, из ее жизни.
Она все еще плакала. Тихонько, для себя, чтобы никто не слышал. О должности Старосты. А потом — просто из-за того, что вообще плачет.
Ведь она не была слабой. Никогда не теряла самообладания. Она была невероятно сильной и целеустремленной.
Она была Гермионой.
И никогда не сдавалась. Та девчонка внутри нее — она не признавала препятствий, помех или сомнений. Она собиралась, и — вперед, к добру, справедливости, туда, куда скажут.
Плевать на все остальное. Быть Старостой Девочек. Сказку сделать былью.
«Они назначили меня старостой, мамочка…»
Быть счастливой — как тогда, когда она произнесла эти слова. Плакать теми слезами. Слезами предвкушения, радости, счастья.
Прекратить это безумие.
Хотелось повернуться к Гарри и крикнуть. Заорать.
«Ты что, не видишь? В кого ты превращаешься? Я тебе говорила, говорила, я говорила, что у меня все в порядке. И даже если это не так, даже если у меня все настолько не в порядке, что из-за слез в моем теле скоро вообще не останется воды, тебе надо было слушать. Тебе надо было слушать меня. Потому что теперь мне еще хуже. Настолько хуже. И если это все, что ты знаешь, — только о Малфое, его желаниях, его зависимости, об этом идиотском сплаве чувств и злобного трепа, — тогда то, что ты сделал, Гарри — то, что ты сделал — просто плохо. Тебе не надо было приходить. Даже если бы ты знал про ту ночь. Ту, когда я поцеловала его — даже тогда тебе не стоило приходить. Потому что посмотри на себя. Посмотри, что ты наделал, Гарри. Видишь, с какой легкостью он тебя спровоцировал? Разве ты не сильнее? Разве годы борьбы со злом и искушениями, годы полных и окончательных поражений не вбили этого в твою тупую башку? Это всегда плохо кончается. Жестокость в принципе не может привести к добру. Во всяком случае, не физическая жестокость, — кулачные расправы и вырванные глотки. Неужели я до такой степени заблуждалась, думая, что ты это понимаешь?
Я не знаю, какого черта происходит с Малфоем, у меня нет слов, чтобы объяснить то, что я чувствую, или то, что он. Но только все это не для того, чтобы сделать тебе больно. Это совершенно тебя не касается. Из-за тебя это настолько тяжелее, Гарри. Мое сердце, это кровоточащее недоразумение, готово в любой момент разорваться. Неужели ты не заметил? Ты — моя семья. И ты мучаешь меня. И еще удивляешься, почему я ничего тебе не рассказываю. Вот поэтому. Поэтому, и не только, Гарри».