Он отвлекся. Возбуждение ослабевало. Надо опять забыть, забыть, с кем он, и представить на этом месте ту, кого надо.
…Он сказал: «Пэнси, я не люблю тебя». Кивнула, слизнув слезу с губ. Она поняла, и Драко обрадовался, — потому что когда он сказал «иди наверх», ее глаза не загорелись. Она только сильнее заплакала. Но все равно пошла, и он знал, знал это чувство, — когда все, что угодно — лучше, чем совсем ничего.
А он сдался, просто потому что что еще оставалось? Потому что целый день, с тех пор, как Пэнси оставила его наедине с теми мыслями, все, что он хотел — почувствовать ее еще ближе. Грейнджер, конечно. Только сильнее хотел прикоснуться к ней, цепляясь за крошечную возможность что, может быть, если бы он взял ее, раз и навсегда, для него бы все кончилось. Он бы освободился, и смог начать склеивать разбитые куски жизни.
А потом он понял. Что это перешло все границы разумного, и уже ничего не возможно исправить. Все не так, как надо. Так почему не взять первую попавшуюся девчонку и не отыметь до бесчувствия? Нипочему. Невозможно исправить — помнишь? Может, ей даже не будет больно. Может, ей будет все равно. А хорошо бы и тебе тоже. Закрой глаза и представь…
Мускулы Грейнджер пульсировали вокруг него. Он был все ближе. Наклонил голову и укусил ее в плечо, оставляя отпечатки зубов сквозь блузку, прокусывая кожу. Но эта блузка… в ней было что-то не то… какая-то химия. Сильные духи. Обожгли язык. Драко отшатнулся.
Веки Пэнси дрожали, ногти скребли по его спине, длинные, наманикюренные, совсем не такие, как надо. Он так и не поцеловал ее, и не собирался. Он ни за что не приблизится к ее губам, потому что это разрушит всю с таким трудом создаваемую иллюзию. Вдребезги разобьет — потому что ничто не сравнится с тем, как он целовал Гермиону. Ничто — с тем, как она отвечала ему. Грязно, жарко, отрешенно. Нигде нет ничего подобного. Даже в горе Пэнси, когда он сильнее сдавил ее запястья и смотрел, как лоб покрывается тонкой пленкой пота.
Мерлин, Пэнси, прости. Но я ненавижу, что это ты, а не она. Ее тихий взгляд. Смертельно. Длинные ресницы. Без этих губ, блестящих, увлажненных ее языком, маленького носа, тонких волос, пылающих щек. Я хочу Грейнджер. Она — единственное, что я хочу. Наклониться и лизнуть ее шею, то место, где бьется пульс, чтобы он бился мне в рот, и провести зубами по коже. Попробовать грязь и красоту.
А ты — чиста и отвратительна. Ты — все, что хотел для меня отец. Ты не сравнишься с ней, не сравнишься с тем, что ощущали мои пальцы, вытянувшиеся внутри нее, горячей, влажной и тесной.
Кончая, Драко вышел из нее. Наклонив голову. Сжав зубы. Мелко, резко дыша, хватая воздух. Кончил ей на юбку, на простыни, на ее раскинутые бедра. Должен был. Не мог кончить в нее. Просто… безнадежно непонятно. Почему, ради Мерлина. Но не мог.
Грустно. Печально, но не мог.
Широко раскрытые глаза Пэнси. Гораздо шире, чем раньше. И рот. Приоткрыт.
― Ты… ― Она задохнулась, замолчала, сглотнула и снова открыла рот. ― Ты опять сказал это.
― Что сказал? ― спросил Драко, с усилием закрывая глаза, вдыхая как можно глубже, чтобы сдержать резкий приступ тошноты. Желудок никогда не позволит ему кончить с Грейнджер. Переступить через то, насколько это неправильно.
― Ее имя.
Драко рывком поднялся с нее и повалился на спину, тяжело дыша.
― Нет, ― пробормотал он, отлично зная что, почти наверняка, так и было.
― Сказал.
Он опять слышал отголоски слез в ее голосе. Мерлин. Чего она ожидала? Наверняка уже должна была понять, что, даже если Драко все отрицает, он врет. Все врет.
Он врал только словами. Чувства были ясны, как день. Не то, чтобы он пытался их от нее скрыть. Пэнси села, торопливо натягивая трусы и прошипела:
― Ты ублюдок.
Она что, раньше не знала? Наверняка знала.
― Я никогда тебе этого не прощу.
«Нет, наверное, не простишь»… ― и тогда Драко посетила запоздалая мыслишка, а кончила ли она? Он ничего не почувствовал, но ведь запросто мог и не заметить. Не очень-то он о ней и думал. А если она не кончила — тогда поздравляю, Драко, ты совсем свихнулся из-за этой суки Грейнджер. Ему вдруг почти захотелось проверить, узнать у Пэнси, да или нет. Банально, бессмысленно, и все же что-то, чем можно заполнить молчание.
Так он и сделал.