― Не знаю, Гарри, ― ответил Рон. ― В последние дни она была какой-то тихой. Может, нервничает.
― Думаю, ей трудно, ― пробормотал Гарри. Знаешь. Столько девчонок мечтает об этом бале. И Гермионе тоже надо бы… А вместо этого она боится, и все из-за него.
― Сомневаюсь, что он хочет идти с ней.
― Ты уверен? ― машинально огрызнулся Гарри.
Рон посмотрел в сторону.
― Ну, не знаю. В любом случае — мы же будем там, правильно? Он ничего не сможет сделать. Даже пытаться не будет. Иначе он бы уже попытался. Выбрал время, когда она одна, без нас.
― Возможно.
― Серьезно, Гарри, не…
― Да, ладно, Рон. Я не собираюсь ничего делать.
― Ну, это не совсем безумное предположение.
― Поверь, я не хочу, чтобы ей стало еще хуже.
― Это радует.
Гарри начал складывать парадную мантию. Он немного нервничал: понимал, что завтра вечером будет нелегко сохранять спокойствие. Видеть Малфоя так близко от Гермионы, своими глазами видеть все то, что отравляло его мысли. И даже если бы… если Гарри не заметит этих мелких признаков, от которых так больно… хотя наверняка все равно заметит… все равно доведет себя до того, что просто выдумает их. Гарри почти хотел, чтобы на Гермионе был мешок из-под картошки. Или что-то вроде занавески, когда-то предложенной Роном. По крайней мере, тогда ему было бы чуть-чуть легче ― знать, что в глазах Малфоя не будет весь вечер плескаться опасное восхищение.
― Интересно, как она будет выглядеть.
― А? ― Рон сосредоточенно соображал, как он ухитрился застегнуть рубашку не на ту пуговицу.
― В своем платье.
В последующем молчании Гарри осознал, что Рон смотрит на него с совершенно ошарашенным выражением лица.
― Эт… ты про Гермиону? ― хмуро спросил он.
― Эээ… ― буркнул Гарри, вяло пытаясь поправиться. ― Нет. То есть… нет. Я имел в виду Джинни.
Кажется, Рон не поверил.
― Угу. Не знаю. Я еще не видел. ― Он опять уставился себе на грудь и возобновил возню с пуговицами. ― Раз уж мы об этом заговорили, наверное, мне надо выполнить братский долг.
― Какой братский долг?
― Ну. Не обижай мою сестру, обращайся с ней хорошо, и так далее.
― Рон, мы с ней не встречаемся.
― Все равно. Ты идешь с ней.
― Ну. Тогда давай.
― Что?
― Делай это.
― О, ладно. Да. Не обижай ее, парень, или будешь иметь дело со мной.
― Не буду.
― Хорошо.
― Все?
― Да.
Возможно, ему удастся перекинуться с Гермионой парой слов перед балом. Добавить несколько необходимых фрагментов мозаики. Гарри чуть не рассмеялся над собой. Скорее всего, он останется без яиц, если попытается вот так к ней подкопаться.
Кроме того, может, он делает из мухи слона? Может, завтрашний вечер пройдет нормально… гладко… легко, беспечно — прекрасно. Да, Гермиона может сама о себе позаботиться.
Гермиона может о себе позаботиться.
Гарри никак не мог понять, почему эта фраза никогда не звучала вполне убедительно. Но себе он доверял больше, чем кому бы то ни было, исключая разве что Дамблдора. И, естественно, полагал, что с ним она будет в большей безопасности, чем сама по себе. Гарри понимал, что это неправильно. Он еще не совсем утратил способность рассуждать логически. И понимал, как важна для Гермионы независимость.
А еще Гарри знал, что Малфой опасен ― в том плане, о котором больше никто не догадывался. И поэтому нет, его не радовало то, что Гермиона будет рядом с хорьком. И нет, он не верил, что она сможет сама о себе позаботиться.
Так или иначе, но ничего не поделаешь. По крайней мере, завтра вечером. Если не найдется достаточного повода для решительных действий типа он-завалил-ее-на-пол. Но даже Малфой действовал более тонко.
Гарри только изо всех сил надеялся, что то, чего он боялся, еще не произошло.
Драко проводил Гермиону взглядом до верхушки лестницы, ведущей к ней в спальню, и зарычал, услышав звук захлопнувшейся двери. Она дулась на него с самого собрания префектов.
Он сел у камина и уставился в огонь, обдумывая, чего, конкретно, добивался, ведя себя так, чтобы ей хотелось придушить его. Может, в этом-то все и дело? Он надеялся, что да, именно так она и сделает. И избавится от трупа. Это наверняка решило бы массу проблем.
По правде говоря, Драко едва ли сам понимал, что делал. Как-то утром он просто проснулся, ничего не чувствуя, в таком оцепенении, что с легкостью мог не заметить нехватки пары конечностей. Как будто его тело достигло предела. Того изумительного высшего напряжения чувств, когда уже не видишь ничего, кроме тьмы и пузырька яда у ног, без инструкций к употреблению.