— Блеск, — промолвила Грейс.
— Да, блеск, — повторила Конни. — И он немец. Как и я, не забывай об этом.
— Никакая ты не немка. Ты американка, и только американка. — Грейс положила Конни ладонь на плечо, но та отстранилась.
— Выкурю, пожалуй, сигарету, — сказала она. — А тебе еще есть на что посмотреть.
— Он в роте «J». Они хотели называться «И» — ирландцы, но такой роты нет. — Грейс отмечала прохождение рот по сменяющим друг друга вымпелам. — Вижу его.
— Я тоже, — подтвердила Конни.
— Видишь?
— Да.
— Вот. Ну и здоров.
— Н-да.
— Сегодня он выглядит как-то моложе, — сказала Грейс. — Надо было все же увидеться с ним еще разок.
— Нет.
— Он звонил, — продолжала Грейс. — Вот, вот он. — Она отошла от окна и села на стул. — Пистолет на поясе. Однажды из-за меня он чуть не убил одну девушку.
— Не надо больше думать о нем, Грейс.
— Нет, нет, конечно, нет. А куда они отсюда, не знаешь?
— В Маунт-Гретна.
— Маунт-Гретна? Так это ж всего двадцать миль от Форт-Пенна.
— Там они недолго пробудут. Потом на юг.
— Если выехать прямо сейчас, то можно прибыть в Маунт-Гретна еще до прихода поезда.
— Можно. Но поедешь — сделаешь плохо и ему, и себе, и Сидни, и детям. К тому же я не уверена, что это именно Маунт-Гретна. Может, какое-то другое место. Грейс, пора вспомнить о вещах, в которые верит Сидни. Ты должна подумать о нем. Скоро он уезжает, и шансов быть убитым у него ничуть не меньше, чем у Бэннона. Пока Сидни не уедет, ты должна оставаться его женой.
— Это как следует понимать? — рассмеялась Грейс. — Хочешь услышать кое-что интересное, Конни? Когда Сидни вернулся из Нью-Йорка, знаешь, что он, в частности, сделал? Ни слова не сказав мне, отдал штопать свои носки Джули. Вот какая я ему жена. Все кончено, Конни. Вот так мы теперь живем. Все кончено. Я для него умерла. Он хочет быть подальше от меня, так почему бы мне не жить с тем чудовищем, которое только что промаршировало под окнами?
— Я не понимаю тебя, Грейс.
— Ну и не пытайся. Не надо.
— Немало?
— Я не сказала «немало». Я сказала «не надо». Не надо. Ясно? Я сама себя не понимаю. Да не собираюсь я ничего делать, Конни, просто болтаю, чтобы себя послушать.
— В таком случае скажи себе и послушай: «Я изо всех сил буду стараться, чтобы угодить Сидни с этого самого момента и пока он не уедет».
— С чего это ты вдруг встала на его сторону?
— А с того, что только что я увидела, как на войну уходит мой брат, и поняла, что мы должны делать для них все, что в наших силах. Для них вопрос стоит так: жизнь или смерть. Для нас же — просто мелкие неудобства.
— Бэннон звонил мне. Следуя твоей логике, я должна была еще разок с ним переспать.
— Ничего подобного. Бэннон не имеет к тебе никакого отношения, а ты не имеешь никакого отношения к Бэннону. По правде говоря, Грейс, кому-нибудь давно следовало сказать тебе, что ты чудовищная эгоистка; будь это не так, ты бы ни за что не угодила в такую историю.
— Всего несколько дней назад я была интересной и красивой женщиной. Но стоило твоему брату отправиться на войну, как превратилась в эгоистичную поганую сучку.
— Такого я не говорила, хотя насчет эгоизма все верно.
— Что ж, если так, то я ухожу. Вряд ли мы можем и впредь оставаться подругами, Конни. Мне не нравится думать, что ты с неодобрением относишься ко мне, или к моему поведению, или к моим чувствам.
— Весьма сожалею, Грейс. Но ничего страшного, у нас и прежде бывали такие стычки. Ты остынешь, успокоишься…
— Успокоюсь? Да я в жизни не была так спокойна! Всего хорошего!
Грейс вышла из комнаты, закрыла за собой дверь, и, по мере того как она пересекала приемную, шаги ее все отчетливее звучали в такт оркестру, сопровождавшему полк. Затихли они, только когда Грейс дошла до машины.
Глава 4
И вот ночь и покой снизошли на них, они остались наедине. Оба лежали бодрствующие, удерживаемые ото сна тревожным ощущением близости другого, ощущением, которому не давало рассеяться едва уловимое дыхание, которое не было сном, и каждый это знал. Они снова были у себя на ферме, а не на театральной сцене фестиваля; уже час или более того, как ушел, пьяно распевая какую-то песню, последний гость; он добрался до шоссе и горланил до тех пор, пока его не подобрал идущий в сторону города автомобиль. Вновь на какое-то время наступила тишина, нарушаемая лишь стрекотом цикад и шумом воды, переливающейся через плотину. Затем послышались голоса двух мужчин на конюшне, не долгий стук копыт по булыжнику на дворе и почти сразу легкий, невесомый галоп на проселке, и скрип кожаных седел, и бодрые голоса верховых из Национальной гвардии, начинающих при свете луны свой долгий путь в сторону казарм.