— Черт бы ее побрал! — выругался Холлистер. Стало быть, не уехала, что-то планирует. Причем дома. В перемене планов он лишний раз усматривал проявление независимости ее характера, но решительно отказывался видеть какую-либо непоследовательность в том, что клял ее именно за то, чем еще несколько минут назад восхищался. И еще: он смутно (потому что неохотно) осознавал, что это куда более сильная, куда более независимая женщина, нежели та приятная особа, которая виделась ему в довольно, как бы сказать, покровительственных грезах. Беда в том — и сейчас он это отчетливо понимал, — что она виделась ему в отражении страстного желания, непобедимой потребности в нем, в том, что он мог для нее сделать. Приходилось признать, что как раз в тот момент она была менее всего независима. И он еще был не вполне готов признать, что независимость — это свойство, которым он в ней восхищался лишь теоретически, а в сущности — боялся.
Но после того как прошло первое потрясение от того, что ему казалось обманом с ее стороны, и раздражительная растерянность, вызванная переоценкой характера этой женщины, он испытал большое удовлетворение тем непреложным фактом, что он обладал ею и заставил ее признать в глазах всего мира, что нужен ей. «Хорошо, что у нас в тот день была машина, лошади наверняка бы понесли», — подумал он.
— Что смешного, мистер Холлистер? — К столу подошла Мэри Кемпер.
— Смешного? A-а, да так, про машины пишу.
— Тут для вас куча писем, — сказала она. — Пятнадцать. Никто в газете столько не получает в последнее время.
— Ну, это просто потому, что никто не знает, что вы у нас работаете. Симпатичная девушка Мэри Кемпер.
— Скажите это морякам, — подавила довольную улыбку Мэри.
— Так моряк с вами и говорит. Вам тоже небось немало пишут?
— Ну вот, мистер Холлистер, теперь и вы туда же. А то мне мало того, что другие говорят.
— И все же? — настаивал он.
— Хотите узнать?
В первое же воскресенье после своего приключения в Эмеривилле Грейс написала длинное письмо Полу Райхельдерферу. Легла она в тот день рано, но в час ночи встала, вынула из запертого ящика письмо и сожгла его в камине.
На следующий день она обедала с Броком и Анной. Сразу после десерта Анна поднялась наверх. В тот день возобновились занятия в школе, Альфред еще раньше уехал в Лоренсвилл, и впервые за две недели в небольшой библиотеке не было рождественской елки, а с окон на первом этаже дома исчезли гирлянды.
Брок развалился в кресле.
— Слушай, Грейс, а почему бы нам не затеять скромные вечеринки?
— «Слушай, Грейс, а почему бы нам не затеять скромные вечеринки?», — передразнила она.
Он улыбнулся, вспомнив, как отец старался отучить его от привычки начинать каждый вопрос словом «слушай».
— Помнишь?
— Не очень-то это у него получилось. А зачем эти вечеринки? Чтобы ввести в общество мадам Дорфлингер?
— Ну, отчасти.
— Почему же «отчасти»? Разве ты не хочешь, чтобы она была вместе с нами?
— Положим, хочу, а что в том плохого? Новые лица следует приветствовать.
— И фигуры, — добавила Грейс.
— И фигуры. Согласен, фигуры тоже. Я вовсе не хочу играть с тобой в прятки. Но дело не только во мне. Пора тебе тоже расправить крылышки, начать получать удовольствие от жизни.
— Это как же? Устраивая для твоей любовницы вечеринки?
— Ну, ей вовсе не обязательно бывать у нас постоянно.
— Если ты будешь, то и она тоже, это как пить дать. Если ее не пригласят, то она и тебе идти не позволит.
— Гм. Слышала бы она эти слова, — протянул Брок. — По-моему, ты вбила себе в голову мысль, будто отношения у нас вполне односторонние. Но знаешь ли, Грейс, твой маленький старший брат вовсе не такой уж дубина, за которого ты его, кажется, принимаешь. Позволь напомнить тебе, старушка, что с этой дамой я встречаюсь целый год, но по-прежнему холостяк. Усвой эту нехитрую мысль.