Выбрать главу

Шленский Александр

Желание, опыт и счастье

Александр Шленский

Желание, опыт и счастье

Поздняя ночь, а мне что-то все не спится. Сна ни в одном глазу. В моей комнате полумрак, тихонько играет цифровая музыка, помаргивают огоньки эквалайзера, мерцает монитор, я сижу за компьютером совершенно один. Впрочем, я уже давно один, и поэтому привык. Иногда за окном слышен шорох и фырчание проезжающей машины, и сквозь оконные жалюзи в комнату на мгновение врываются осколки света ее фар. А затем в комнате вновь сгущается полумрак и тишина, которую лишь слегка разгоняют чуть слышные звуки джаза. Когда я засыпаю в ночные часы, мир засыпает вместе со мной, а сейчас я не сплю, и мир тоже не спит. Я сижу за компьютером и перечитываю свое творение под названием "Желание, опыт и счастье", написанное высоким штилем, в подражание мыслителям древности, по какому-то неведомому внутреннему позыву. Что-то необычное происходит в мире ночью, когда не спишь, и в такт с этими неведомыми и странными событиями, о которых я ничего не знаю, струится поток моего сознания. Какие-то мысли подступают, специальные ночные мысли; днем таких обычно не бывает. Днем все мысли - по делу, и только ночью голова вдруг начинает мыслить просто так, сама для себя. А ведь когда-то, очень давно, а может и не так давно, в советское время, эта роскошь - думать для себя, а не по делу - была доступна и днем. Зато не было доступно многое другое. Наверное, все вместе никогда не бывает доступно. Мысли подступают все сильнее, и вдруг вспорхнув, как стая птиц, вырываются наружу, мечутся по комнате, и внезапно найдя выход, устремляются в бескрайний мир - там стая рассыпается, и каждая мысль улетает далеко-далеко от других. Ночью мир почему-то видится совсем иначе, чем днем. Днем видишь только наружную часть мира, и то не всю, а только его маленькие, наиболее употребительные части, и эти замызганные от частого употребления кусочки реальности всегда и везде однаковы, как тщательно подстриженные колючие кусты, которых в Далласе пруд пруди. Днем видишь и думаешь только о том, что нужно увидеть и обдумать. Ночью - совсем другое дело: мысленный взор пытается охватить весь мир изнутри, чтобы понять, что происходит с этим миром, да и с собой самим, со всей своей жизнью. Однажды я где-то услышал такое выражение: "бухгалтерия души". Видимо, и моя душа по ночам пытается щелкать костяшками, подсчитать дебет с кредитом. Наверное, она имеет на это право, а значит и мешать ей не стоит. Да и почему бы ей этого не делать? Уединение к этому весьма предрасполагает. Ведь я - отшельник современного типа - днем сижу в кьюбикле (это такая клетка из перегородок размером два на два, в которую сажают программистов) и редко общаюсь с кем-либо кроме своего компьютера, локальной сети и Интернета. Ночью сижу в клетке побольше, которую бывшие русские, разучившиеся нормально говорить по-русски и не научившиеся толком говорить по-английски, называют уродливым словом "однобедрумный апартмент". Одинокая размеренная жизнь в огромном трудовом лагере с усиленным питанием и повышенным комфортом под названием Соединенные Штаты Америки. Для меня Америка - это келья дневная, два на два, и келья ночная, побольше, в обеих стоит по компьютеру. Можно сказать, почти монашеская жизнь, только вместо схоластических упражнений - системный анализ и программирование. Здесь, в чужой стране, язык которой я еще не успел толком освоить, с людьми неизмеримо далекими от меня по своим понятиям и образу жизни, я - не просто компьютерный монах, я действительно отшельник в полном смысле этого слова. Американцы и их жизнь для меня понятны не больше чем инопланетяне, поэтому мне и кажется все время, что людей вокруг никого нет. Тот формальный английский, на которыми я общаюсь с коллегами на работе, ничем, в принципе, не отличаются от языка Visual Basic, на котором я пишу прикладные программы. Но человек не может жить без общения, и отшельнику тоже надо как-то общаться, доверять кому-то свои мысли, и это заставляет меня превращать по ночам свой домашний компьютер в эпистолярную мастерскую. Кстати, иногда записки отшельников бывают очень недурны. Например, у протопопа Аввакума. Правда, у него и жизнь была поинтереснее моей, хотя и потруднее. А мне в этом смысле как-то не везет. В Москве мне все чего-то не хватало, жизнь казалась пустой и никчемной, да и нищета заела. Но странно то, что и здесь в США, при полном изобилии, на душе все так же пусто, как в прохудившемся аквариуме. Мне даже ясно представляется этот несчастный, гадкий аквариум с трещинами на стекле, с сухими, зеленоватыми шершавыми стенками и высохшими, сморщенными золотыми рыбками, которые валяются на дне кверху пузом... Наверное, искать в жизни глубокий и сокровенный смысл и никогда его не находить - это свойство любого русского человека, даже если он - еврей. Как лечатся русские люди от душевной пустоты, объяснять никому не надо. Но мне это лечение однозначно противопоказано из-за язвенной болезни. Из-за этого у меня и в России было мало друзей. С инвалидами, конечно, тоже дружат, и с безрукими, и с безногими, но только не с такими, которым инвалидность мешает выпивать с друзьями. Единственный алкогольный напиток, который не вызывает у меня рвоты и грызения в желудке, - это почему-то джин с тоником. Зато он вызывает еще большую тоску и желание выползти на четвереньках на тротуар и мяукать, как выброшенный хозяевами на улицу кот, громко и горестно, пока кто-нибудь не погладит или не побьет - это все равно, главное, чтобы проявили участие. Но в Америке прохожие не погладят и не побьют, а просто вызовут полицию, а полиция тоже не погладит и не побьет, а выпишет штраф. Вот поэтому в моем стакане налит не джин с тоником, а яблочный сок со льдом, а в душе по прежнему пусто, и мысли все улетели и пропали, и мир вокруг сразу опустел. Впрочем, он всегда был пуст...

Мир пуст, абсолютно пуст. То есть не просто пуст, а бесчеловечно и омерзительно пуст, и не потому что в нем ничего нет, а напротив, потому что он до отказа набит не тем, чего хочется. Собственно, хочется каждый раз того же самого, то есть, чего-нибудь приятного и удивительного, но при этом каждый раз разного, в то время как все вокруг до тошноты одинаковое, хотя и совершенно не похожее друг на друга.

Для меня очень интересен момент, когда поток сознания выплескивается в связный текст. Первое мгновение всегда самое таинственное, потому что сам еще не знаешь, что у тебя получится. Пока поток сознания дробится на мысли (а мысли - на подмысли, а те в свою очередь - на подмысли меньшего размера, с вложенностью N, которую кому-то еще предстоит измерить), весь этот дискретный поток - мое личное достояние. Но как только появился текст на экране - он уже принадлежит всем, и с этого момента начинается процесс общения. Да будь благословен разработчик полноэкранного текстового редактора, благодаря которому я имею шесть степеней свободы при правке текстов. Кстати, интересно, а какой это дрянью мир набит до отказа? А, ну конечно - эта чертова реклама: сколько всякой ерунды увидишь, пока учишь английский язык, пялясь в телевизор. Может быть, и хорошие вещи рекламируют, но когда насмотришься на все эти пакостные рожи и кривляния - покупать уже ничего не хочется. Между прочим, когда я еще жил в Москве и только собирался в Америку, то учил английский с энтузиазмом, зато здесь, в Америке учить его совсем уже и не хочется, хотя это крайне необходимо, чтобы не казаться идиотом. Не хочется, потому что по английски приходится говорить только по делу, или поддерживать легкий, ничего не значащий треп для этикета. По делу много говорить - надоедает. А просто так, для души, поговорить не с кем русских рядом нет. У американцев вообще не принято вести доверительных бесед личного характера. Для этого есть профессионалы- психоаналитики. Да и английский язык для задушевных бесед мне пока удобен не больше чем Visual Basic. Так чего я все-таки хочу от Америки? Поди попробуй, пойми самого себя - чего мне хочется, зачем я сюда приехал, и почему мне теперь этого уже не хочется, и чего мне хочется теперь. Жить здесь мне пока-что не очень хочется, но еще больше не хочется уезжать назад, потому что дома еще хуже по сути, от дома остались одни воспоминания.