Он обнажил зубы в улыбке.
– Ну… все дело в мужественности.
– Мужественности.
– Да. Элен, ты просто представить себе не можешь, сколько в Нью-Йорке голубых. И сколько таких парней, которые вроде и не голубые, а просто не интересуются сексом. И сколько мужей, до того выдохшихся в погоне за деньгами, что уже не в состоянии заниматься этим со своими женами. Ты просто представить себе не можешь.
– Представляю, – вздохнула Элен.
– Вот об этом я и говорю. Эти парни не могут доставить женщине удовольствие. И тогда на сцене появляюсь я. Мужественность. Ну ладно. Давай, перекусим.
Они распаковали его многочисленные алюминиевые и бумажные пакеты, и стали жевать, грызть и глотать их содержимое. Еда всегда кажется вкуснее в ясный, холодный октябрьский день – так было и на этот раз.
– Видишь ли, – объяснял он, обгладывая косточку, – это вопрос спроса и предложения.
Она отпила глоток вина. Услышав громыхание досок настила они выпрямились и оглянулись. Это оказалась патрульная машина полиции. Она медленно проехала по пляжу и скрылась за поворотом.
– Спрос и предложение, – повторил он, запихивая в рот кусок огурца. – Я могу предложить то, что пользуется большим спросом. Понимаешь?
Она посмотрела на него с изумлением, но не прекратила пережевывать кусок ростбифа.
– Это вроде профессии, – продолжал он с набитым ртом. – Полагаю, я – профессионал. Знаешь, вроде ортопеда.
– Ортопед, – кивнула она.
– Видишь ли, с каждым годом все больше и больше одиноких женщин приезжают в Нью-Йорк. Верно ведь? Они получают хорошую работу и зарабатывают много денег. Но они оторваны от дома. Понимаешь? Дом у них в Канзасе, Южной Дакоте или Индиане. Они снимают хорошие квартиры, покупают кучу тряпок, кладут деньги в банк. Но им не с кем поговорить. Ты это знаешь. На их долю остаются только педерасты, бисексуалы и разные грязные старикашки. Верно?
– Верно.
– Знаешь, сколько из них ходят к психоаналитикам? Сотни. Тысячи. Миллионы. Не потому, что им так нужен психоаналитик, а потому, что они готовы платить полсотни в неделю, лишь бы иметь возможность поговорить с кем-нибудь. Поговорить! Разве это жизнь? Знаешь, чего они хотят на самом деле? Немного обычного мужского внимания.
Она впилась зубами в холодный, спелый помидор. Хорошо. Она посолила его немного. Еще лучше.
– Ну вот, – сказал он, – тут за дело берусь я.
– Точно.
– Да. Как я тебе уже говорил – это профессия. Неужели это так ужасно?
– Нет, думаю нет.
– Я мужчина, представитель вымирающего племени.
– Ты имеешь в виду, что у тебя встает?
– Ну… да.
– И женщины платят тебе за это, Чарльз?
– О, деньгами никогда. Я никогда не беру деньги у женщин. Но вещи – да. Эту машину, например. Камеру «Полароид». Африканские маски и баночки со специями. Аппаратуру. Ну, и тому подобное.
Она посмотрела на него очень внимательно.
– Ну, и чего бы ты хотел от меня, Чарльз?
– О, бог ты мой!
Он наклонился к ней, положил руку на ее обнаженное плечо. Его лицо оказалось совсем близко. Она видела застывший жир на его губах.
– Бог мой, Элен, ты меня совершенно неправильно поняла. Я ничего не прошу у тебя. Ничего. Ты одна из немногих женщин – очень немногих – с которыми мне просто нравится быть. Я ничего у тебя не прошу. Я просто думал, тебе это будет интересно. Я думал, тебя это развлечет. Бог мой, ничего я от тебя не хочу. Мне достаточно быть с тобой. Ты это знаешь.
– Разумеется, – сказала она. – Возьми вареное яйцо.
Некоторое время они сидели молча. Полицейский автомобиль с шумом промчался в обратном направлении.
– Скажи мне, – спросила Элен, аккуратно обгладывая куриную гузку, которую обожала, – чем ты объяснишь свою способность удовлетворить стольких женщин?
– О, – ответил он, скромно потупившись и вытирая руки салфеткой, – полагаю, просто сноровка.
– Сноровка?
– Да… к тому же у меня потенция, как у быка. И я никогда не слышал ни от кого никаких жалоб. Ты же никогда не жаловалась.
– Это точно. Ты успешно справляешься со своей работой.
– Во-во. Знаешь, у меня ведь нет никакой другой работы. Ну есть у меня маленькая трастовая компания, но если смотреть правде в глаза, я живу за счет женщин.
Она понимающе кивнула. Они открыли вторую бутылку, и у Элен возникло странное чувство будто она смотрит непристойный телесериал, о котором не знает никто, кроме нее. И в главных ролях в этой мыльной опере они – Элен и Чарльз, чарующие и незабываемые.
– Но Чарльз, – начала она, протягивая руку за пучком зелени, намереваясь отыграть эту сцену до рекламной паузы, – Чарльз, что будет с тобою дальше? Ведь твоя «сноровка» не вечна. Что будет с тобою, когда ты постареешь? Я имею в виду, когда ты не сможешь делать это тридцать семь раз на дню?
– Я думал об этом, – с победоносным видом заявил он. – Я работаю над этим вопросом. Вдова. Или, быть может, в разводе. Куча денег. Дом в Калифорнии. Пляж. Солнце. Масло для загара. Белый вечерний пиджак. И все что нужно. Понимаешь?
– О, конечно. Вечеринки, новенькая «Альфа Ромео» и все такое. И может быть два-три раза в неделю – с ней. Этого вполне достаточно. Верно?
– Верно! – радостно пропел он, прихлебывая вино. – Два-три раза в неделю. Бог мой, как здорово. Это судьба. Звучит неплохо. Правда, Элен. По-моему неплохо.
– Да, совсем неплохо.
– Ну, а пока не выиграл по-крупному, нужно продолжать играть по мелочам и брать вещи от женщин. Понимаешь?
– Для поддержки мужественности?
– Точно! То, что я и говорил: спрос и предложение. Это профессия.
– И у тебя есть сноровка?
– Точно! У меня есть сноровка. Еще?
– О, боже, нет. Я не могу больше проглотить ни кусочка.
– Тогда пришло время фотографироваться. Позволь, я сначала приберусь.
Он был таким аккуратным. Кости, огрызки и бумажные салфетки – в ближайшую урну. Пустые бутылки – с собой. Пляжное полотенце он стряхнул и сложил. Очень аккуратно и умело.
Затем он взялся за фотоаппарат…
В этом было что-то нервирующее. Точность изображения не приносит радости, а порождает испуг. Человек ощущает себя самим собой и признает свое существование в трех измерениях. Он материален; под тонкой оболочкой-кожей работает вечный двигатель-сердце и струятся жизненные соки. Ткни плоть пальцем и почувствуешь ее упругое сопротивление. Эта материя уникальна, она принадлежит тебе одному. Пока ты жив.
Чарльз попросил ее позировать в брюках и надувном бюстгальтере. И вот через несколько мгновений она увидела себя – в двух измерениях, неестественно раскрашенную. Она держала саму себя в руках, этот маленький кусочек картона, пытаясь осознать это, но не могла. Изображение. Отражение. Вот она стоит, щурясь на солнце, обнаженная до неприличия. Карточка холодила руку. В ее памяти один за другим возникли образы: ребенок на руках матери; фотография четвертого класса средней школы имени Теодора Рузвельта; она, стоящая под яблоней; она в купальном костюме на берегу озера; она на веранде с Эдди Чейзом, с Джоном Смитом и девочкой из ночного клуба, и десятки, сотни других. Портреты, сделанные Джоу Родсом. И теперь это… Но если тебя можно поймать таким образом… если тебя можно уменьшить до размера плоской фотокарточки, без сердца, без жизни, тогда… тогда…
– Теперь я сниму тебя, – бодро предложила она.
Трудно представить, что могло бы доставить ему большую радость. Он фотографировался с удовольствием – профиль, анфас, улыбка во весь рост, напряженные, под культуриста, мышцы и так далее и тому подобное, пока не кончилась бумага. Готовые снимки он вложил в бумажник. Она никогда раньше не слышала, чтобы мужчина фыркал от удовольствия. Чарльз фыркал.