Отголоски этих мыслей и раньше приходили в голову, но сейчас они вспыхнули в сознании особенно ярко, и слова вырвались сами собой:
— Что ж, полагаю, стоит разделиться.
Она плавно освободила свою руку от руки Эрена, и, показательно шагнув в сторону, немного кокетливо подмигнула ему, скрывая при этом странные мысли, которые появились в голове.
Эрен недовольно прищурил глаза: что-то было в этом жесте, в этих словах подозрительное. Но, решив, что это глупая паранойя, он улыбнулся, списав всё на непоседливый характер Микасы. Он искренне любил её и принимал такой, какая есть.
Он был рядом, когда её родителей зверски убили какие-то гопники во дворе. Ей тогда было всего шестнадцать. Микаса была уже достаточно самостоятельной, чтобы жить одной, но всё ещё слишком маленькой с точки зрения государства. Ей грозил детский дом, где она, скорее всего, окончательно потеряла бы себя. Но Эрен умолял своих родителей взять опеку над ней.
«Она же дочь ваших друзей!» — громко и настойчиво без конца твердил он.
Твердил долго и упорно, пока Гриша и Карла не решились на этот ответственный шаг.
С тех пор они жили вместе. Словно брат и сестра. Но через несколько месяцев Эрен уже тихо крался в комнату Микасы, где они отчаянно старались не шуметь во время первого, второго, третьего и бесконечного по счёту секса.
Конечно, родители всё понимали. Но они молчали. Лишь отец без лишних слов дал сыну пачку презервативов.
В восемнадцать они переехали в столицу поступать в институт и с тех пор жили вместе на съёмной квартире. Одни. Решали сами все бытовые и финансовые вопросы. Выхаживали друг друга во время болезни. Всегда были рядом. Каждый день.
И сегодня Эрен решил сводить её в новое для них обоих место. Микаса любила театр и наверняка ей понравится подобный формат, где актёры будут играть свои роли прямо перед тобой.
В их жизни действительно не хватало чего-то нового.
— Дамы и господа, добро пожаловать в особняк, — загадочная фигура в тёмном плаще стояла прямо у входа в главное помещение. Её лицо было скрыто чёрной маской с длинным носом а-ля чумной доктор. Рядом стоял стол с такими же масками, но белого цвета.
— В нашем особняке анонимность — превыше всего, поэтому прошу, наденьте эти маски и ни в коем случае не снимайте их, — строго сказал женский голос, — также в нашем особняке запрещены любые разговоры, даже шёпотом, а местные жители не потерпят, если вы прикоснётесь к ним. Любой, нарушивший эти правила, будет выгнан из особняка навсегда, — интонация её голоса подчёркивала важность сказанных правил.
Игривое любопытство подстегнуло Микасу. Она машинально хотела вернуться к Эрену, но слова Елены громко отозвались в голове и, подгоняемая интересом, Микаса быстро шмыгнула в сторону входа, чтобы схватить маску и поскорее проникнуть внутрь. На секунду она испытала чувство вины за то, что оставила любимого одного, но здравый смысл подсказывал, что в этом нет ничего ужасного, что сейчас она решила, как минимум, позволить себе действовать, исходя исключительно из своих желаний, и, как максимум, именно это советовала сделать девушка при входе.
Утвердившись в этой мысли, Микаса проскользнула в коридор, ведущий в зал, оставляя Эрена позади.
В тёмной комнате звучала странная мрачная музыка. Тяжёлый дубовый письменный стол стоял посередине, ветхие книги лежали на пыльных полках, горели свечи и люди в белых чумных масках постоянно бродили от одной двери к другой.
"Ну и что же тут нужно делать?" — подумала Микаса.
Едва уловимое удовольствие растеклось по жилам, когда она осознала, что сейчас одна. Как редко Микаса была одна. Она же даже не осознавала, насколько сильно ей необходимо это состояние одиночества.
Нет. Не одиночества. Свободы.
Свободы, которая позволяла глубоко и свободно дышать.
Неужели это можно было испытывать вот так просто? Просто сходить в театр, кино или ресторан. Пойти туда, куда хочется, не пытаясь подстраиваться под чьи-то интересы.
В этот момент провидение будто услышало её вопрос о дальнейших действиях и послало в помещение... священника. Его плечи были широко расправлены, волосы пепельно-каштановые, черты лица — вытянуты, но при этом красивы, фигура удлинялась за счёт тяжёлой чёрной рясы, тянущейся к самому полу. Священник молча шёл через комнату, окидывая строгим взглядом письменный стол, на котором лежало письмо. Не обращая внимания на присутствующих зрителей, он продолжил свой путь, двигаясь в сторону противоположного выхода из комнаты.