Первых беженцев они встретили, когда небо на востоке начало светлеть. Измученные люди брели по горной тропе вереницей — десятки, может быть сотня человек. Кто-то тащил узлы с немногими спасёнными вещами, кто-то нёс на руках детей. Но большинство шли полуодетые, с пустыми руками, с лицами, почерневшими от копоти и застывшими от ужаса.
Среди них Тим заметил знакомую фигуру — Мойра шла, опираясь на обломок своего янтарного посоха. Недалеко от неё двое мужчин поддерживали под руки хромающего Тадека, чьё лицо было измазано копотью.
— Вы живы! — выдохнул Тим, подбегая к старейшине.
— Живы… — ответила она просто.
Её голос звучал непривычно — не с той жёсткой уверенностью, которую он помнил, а пусто и глухо, как эхо в заброшенном колодце.
— Мы успели увести многих… И были уже далеко, когда увидели его в небе.
Она замолчала, глядя назад, туда, где догорала деревня. По её изборождённым морщинами щекам покатились слёзы, но Мойра, казалось, даже не замечала их.
— Что произошло? — тихо спросил Томас, подойдя ближе. — Это… из-за десятины?
Мойра горько усмехнулась и покачала головой.
— Я не знаю… Не очень похоже..
Они отошли в сторону от основного потока беженцев, присев на холодные камни. Мойра долго молчала, поглаживая обломок своего посоха, словно собираясь с мыслями.
— На следующий день после вашего ухода, — начала она наконец, — к нам пришёл человек из Ордена. Всего один. Не Малахи, кто-то другой… с холодными глазами и шрамом через всю щёку. Сказал, что пришёл проверить, как мы готовимся к сбору недостающей части десятины.
Тадек, которого усадили рядом, хрипло закашлялся, прежде чем вставить:
— Но это был предлог. Он на деревню почти не смотрел. Всё расспрашивал о путниках, которые проходили через нас.
Мойра кивнула.
— Несколько раз обошёл деревню, заглядывал в дома, где вы останавливались. Даже принюхивался там, будто собака, — она сжала в кулаке остаток посоха. — Спрашивал, куда вы пошли, о чём говорили.
Тим и Томас обменялись тревожными взглядами.
— И что вы ему сказали? — спросил Томас.
— А что я могла ему сказать. Что прошли трое чужаков, переночевали и ушли дальше. Но он всё равно был недоволен, — Мойра покачала головой. — Вёл себя странно. Я поняла, что дело нечисто.
— А потом он ушёл, — продолжил Тадек, — Ни привет, ни пока. Хмыкнул и убежал.
— Это точно их рук дело, это Орден — медленно произнесла Мойра, — они связаны с драконом. Как именно — не знаю, но связаны. И они искали вас… или тебя, — она посмотрела прямо на Тима.
— Я собрала совет старейшин, — продолжила она. — Решили уходить немедленно. Сказали всем собирать самое необходимое и выступать ещё засветло.
— Но не все послушались, — вздохнул Тадек, качая головой. — Некоторые до последнего верили, что Орден защитит их. «Мы же не нарушали равновесие», — говорили они. — «Мы вели праведную жизнь, пламя не может нас тронуть».
— Глупцы, — прошептала Мойра, и в её голосе прозвучала горечь, а не гнев. — Они остались… около тридцати человек. Те, кто больше других верил в Малахи и его красивые речи. — Она умолкла на мгновение, прежде чем продолжить. — Мы были уже далеко, когда услышали рёв. А потом увидели… его. Огромный, как гора.
Мойра медленно поднялась на ноги, опираясь на посох.
— Нужно идти, — сказала она устало. — Будет ещё время поговорить.
Тим смотрел на потоки беженцев — женщины с детьми, старики, едва передвигающие ноги, мужчины с пустыми, потерянными глазами. Они лишились всего за одну ночь.
— Куда вы пойдёте? — спросил Томас.
— В Гленнейри, для начала, — ответила Мойра. — Там есть родственники у нескольких наших семей. Если путь свободен… если дракон не опередил нас.
— Нет, — покачал головой Бран. — Он полетел на север. Быстро улетел, он уже должен быть далеко.
Томас выпрямился, окидывая взглядом тропу.
— Вставайте, пойдем. — сказал он твёрдо. — Поможем раненым, возьмем тяжелые сумки.
Тим, всё ещё оглушённый, молча кивнул.
Солнце поднималось над горизонтом, освещая печальную процессию, медленно движущуюся по каменистой тропе. Позади них догорала деревня. Впереди ждала неизвестность.
— Я думал, мы приближаемся к концу путешествия, — тихо сказал Тим, шагая рядом с Томасом. — Но теперь понимаю, что всё только начинается.