Когда кругом стало совсем тихо, он осторожно поднялся. В темноте его глаза различали лишь смутные очертания спящих людей, поваленных колонн, разбитой мебели. Он двигался бесшумно, стараясь не наступить на что-нибудь, что могло бы выдать его.
Собрать вещи было делом нескольких минут. У него и так было немного — шлем отца, флягу с водой, немного сухарей. Больше ему не требовалось. Затем, оглядевшись напоследок, нашел обрывок пергамента, кусочек угля и при тусклом свете догорающего факела написал короткую записку.
Он долго думал, что написать. Хотелось сказать так много — объяснить свое решение, попросить прощения, дать наставления, если не вернется. Но в конце концов ограничился несколькими словами:
"Прости, Томас. Я должен сделать это сам. Не ищи меня. Скажи бабушке, что я ее любил. И скажи Каре, что она была права."
Записку он оставил рядом с Томасом, аккуратно придавив ее камешком, чтобы не сдуло.
Выскользнуть из лагеря оказалось проще, чем он думал. Никто не выставил часовых — кто стал бы нападать на то, что и так уже разрушено? Тим легко пробрался через руины внешних стен и вышел на свободу, под открытое ночное небо.
Прохладный горный воздух, напоенный запахом хвои и дыма, ударил в лицо. Тим глубоко вдохнул, словно это был его последний вздох, и направился на север, туда, где по словам брата Михаила, находились старые шахты и логово дракона.
У него не было плана, только отчаянная решимость. Он знал, что, скорее всего, не вернется. Знал, что его затея безумна — что он может сделать против дракона, когда даже с кристаллами не смог причинить ему вреда? Но после всего, что произошло, он не мог просто отступить, не мог позволить, чтобы всё это было напрасно.
"Я наделал достаточно ошибок," — думал он, поднимаясь по горной тропе. — "Я не допущу, чтобы другие расплачивались за них."
Он вспомнил слова Томаса: "Если ты сдался, то уже проиграл, хотя на вид вроде бы жив." Тим не собирался сдаваться. Но он больше не собирался рисковать чужими жизнями.
Глава 19. Кровь и железо
Горы на севере были совсем не похожи на предгорья, через которые Тим проходил в начале своего путешествия. Здесь все казалось суровее, древнее, словно время текло иначе среди этих серых пиков. Воздух был холоднее и реже, заставляя чаще останавливаться, чтобы перевести дыхание. Камни под ногами — острее и коварнее. Даже солнце, казалось, светило здесь по-другому — блеклым, отстраненным светом, который не давал тепла.
Первый день одиночного пути выдался тяжелым. Без Томаса, который обычно выбирал дорогу, и Брана, чей острый нюх предупреждал об опасностях, Тим продвигался медленно, постоянно останавливаясь, чтобы осмотреться и выбрать наилучший маршрут.
К полудню он столкнулся с развилкой — одна тропа уходила вниз, в заросшее карликовыми соснами ущелье, другая вела вверх, по открытому склону. Раньше в таких случаях они всегда держали совет: Бран принюхивался, Томас сверялся с картой, и решение принималось коллективно. Теперь же Тим стоял один, и ему предстояло выбирать самому.
«Томас всегда говорил, что легкие пути ведут в могилу», — подумал он, глядя на манящую тропу, ведущую вниз. По ней было бы проще идти, но что, если она заведет в тупик? Или, хуже того, там может быть засада. Хотя… кто бы стал устраивать засаду в этой глуши?
После долгих сомнений Тим выбрал верхний путь. Подъем оказался изнурительным — крутой склон, усыпанный мелкими камнями, на котором то и дело соскальзывали ноги. К тому времени, когда Тим достиг вершины, солнце уже клонилось к закату, и ему пришлось спешно искать место для ночлега.
Раньше это тоже было заботой Томаса — найти укрытие, развести костер, приготовить ужин. Тим часто помогал, но никогда не нес всей ответственности. Теперь же ему пришлось самому собирать хворост, очищать место для костра, искать камни для очага.
Когда серовато-коричневая похлебка из сушеного мяса и остатков крупы наконец закипела в его маленьком котелке, Тим поймал себя на мысли, как сильно скучает по стряпне Томаса. Старый рыцарь был мастером превращать скудные припасы в удивительно вкусную еду, добавляя найденные по пути коренья и травы. У Тима же получалось просто… отвратительно.
Ночь в одиночестве оказалась еще тяжелее. Тишина давила на уши, заставляя вздрагивать от каждого шороха. Не было ни неторопливых баек Томаса, ни уютного похрапывания Брана, ни даже их молчаливого присутствия, которое само по себе приносило комфорт. Впервые за долгое время Тим по-настоящему ощутил одиночество.