— Ничего, Аленушка, до свадьбы заживет! — откликнулся он и, метнув в нее голубым огоньком своих глаз, промаршировал перед нею широким солдатским шагом.
— Видишь — ни единой хроминки, хоть сейчас в строй!
— Ай отбывал солдатчину-то? — спросила она, озирая его с плохо скрытой сконфуженностью в глазах, словно он щеголял перед нею собой и ожидал похвалы.
— Солдатчину? — Сергей прихмурился. — Во-первых, есть я единственный сын у отца и числюсь в ополчении второго разряда… А во-вторых, такие солдатики, как мы, царю-батюшке не нужны! А не нужны потому, — подхватил он живее, — потому, Аленушка, что плохие вышли бы из нас защитники престола…
Она молчала, потупившись, затем — негромко:
— Политик ты, знаю! — И вздохнула. — Эх, много вас нынче, сердешных…
— А это худо? — подшагнул он к ней вплотную. — Отвечай: худо, что… много нас… Ну?
Он прихватил рукою ее локоть, она тихонько отстранилась, подняла глаза, взоры их встретились.
— Давай, паря, еще мало-мало посеку я! — меняя разговор, вымолвила она и потянулась к топору. — Мамка с вечера за печь примется, тесто заведено у нее… А ты вот чего, — добавила решительно, — ты иди-ка ко двору, а то — храни бог — еще чего у себя порушишь…
В голосе ее послышалась смешинка, но провожала она его долгим взором, в котором было что-то встревоженно смутное, едва ли ею осознаваемое.
Вечером Сергей уселся у себя в светелке за письмо в Москву, к Тоне, писал, перечеркивал и рвал написанное. Выходило не то, что надо: то слишком сурово, то чересчур мягко. «Однако следует выждать, — решил он. — Вспомнит, пожелает — сама напишет, а нет, так и… не надо!»
Тут как раз вошла хозяйка с мискою рассыпчатого творогу — на ужин ему.
— Поди, надоела картошка-те! — сказала, ставя миску на стол перед Сергеем. — А вот покойный мой Панкратушка шибко любил ее, картофелину… — продолжала она, вспомнив о муже, — Бывало, медом его не корми, а картофелину дай-подай…
Она была при фартуке, с засученными по локоть рукавами, простоволосая. Общее с дочерью у нее — черные, дугами, брови и такие же зеленоватые огоньки в темной дреми глаз, но время наложило на вдову свою печать, избороздив щеки ее морщинками, оттянув уголки рта вниз, к одутловатому подбородку.
— До время загубил себя, несчастный, а все из-за карахтера своего неуемного… — говорила она, присаживаясь на табурет невдалеке от стола. — Я про муженька своего! — пояснила пригорюниваясь. — Иной перед врагом-то на сторону отступил бы, а мой… Моему, по нраву его, и смерть нипочем: только схватись с ним…
В голосе ее поскрипывала нотка горестного упрека покойному, но затем, как бы раскаявшись, она протяжно вздохнула:
— Ой, и кому только нужны войны эти?.. Столько народу гинет…
Она вдруг всхлипнула и примолкла.
— Слезами, Дарья Акимовна, горю не поможешь! — подал Сергей голос. — Не плакаться бы следовало нам, а за ум-разум браться да оружие-то в ину сторону поворачивать… Сообща, всенародно! Не нам ведь, а царю с капиталистами войны надобны… Чтобы побольше чужих земель оттягать да карманы себе золотом набить, а главное… главное, хозяюшка, чтобы народ свой укротить, очи ему кровью залить… Взять хотя бы эту войну с японцем… Начал было трудовой народ глаза протирать, пути-дорожки от нужды горькой к счастью своему прощупывать да к бою противу грабителей своих готовиться… Тут вот они, царь-то с помещиком да купцом, и затеяли войну… Эх, да что там! — прервал он себя, завидя на пороге Алену, — В один присест о всем не расскажешь…
— Мамка! — склонилась Алена к всхлипывающей матери, — Опять ты… за старое!.. Тесто из квашни бежит… Разделывать его, что ли?
— Стой! — поднялась с места хозяйка. — Без тебя управлюсь… Пестрянке корму задала? — уже за перегородкой слышался ее голос. — Мычит чего-то рогатая…
— Сыта Пестрянка, — откликнулась дочь. — Пауты ее донимают.
Кухня огласилась глухими шлепками о покрышку стола: мать принялась за тесто. И вслед — окрик:
— Алена! Ложку, ложку постояльцу закинь… Эка, дурная моя головушка: творожок подала, а чем его черпать — не надо…
Вошла Алена и, подавая Сергею объемистую деревянную ложку, спросила участливо:
— Ноет нога-то?..
— Пустяки! — отмахнулся он.
— И как это угораздило тебя… с топором-то? — говорила она, придвигая к нему миску. — Чего же ты… кушай! — И вновь: — Впервой, похоже, у дровосеки-то? Из баричей, видать…
— А вот и ошиблась! Не в барстве рос.
— Ой ли? — недоверчиво выронила она. — Небось в бедняцком-то положении всякому чтиву не научишься, а у тебя вон, — указала она кивком головы на открытый чемодан подле койки, — то ли рундук, то ли книгарня!..