— Получил я, Аленушка, письмо. Из дому. Зовут!..
Сказал, заглянул в глаза ей:
— Бежать собрался! Понимаешь — бежать…
Как бы только теперь осознав все значение сообщенного им, она тихонько высвободилась из его рук. И вся вдруг поникла.
— Чуяла я… — сказала глухо. — Нездешний ты, чужой… Такие тут не живут.
Смахнула украдкой слезу, и дрогнуло, заныло сердце Сергея.
— Хорошая моя!
Глядел в широко распахнутые, отливающие зеленью глаза ее, дивился: откуда такая?
— Аленушка, милая, откуда ты?..
— Здешняя…
— Здешняя, таежная!
Шептал горюче, пьянел, загорался. И оба — в синюю, что погуще, тень, к голым, заснеженным кустам.
Никогда так сладко не спал Сергей, как в эту ночь. И сон — и не сон. Летел, подобно кречету, в выси, под небом, а внизу — города, реки, перелески, как на карте: Россия! И всюду — народ: толпы, потоки, целые рощи голов. И трубачи трубят… Глядит Сергей и не может понять, зачем и куда спешат люди и о чем поют медные трубы? Что ни голос, то окраска: пурпурные, голубые, алые, киноварью налитые голоса. Гремит, бушует цветная метель, диковинными сугробами украшает поля, заносит города до вышек… Не заря ли упала на землю? Не тайга ль поднялась вешним походом? А снизу сквозь гул молотов, сквозь песенный звон металла — голоса многогрудые: «Два года ожидали тебя — дождались наконец!» Летит в выси он, под самым солнцем, и ветер несет от тайги густые свои ароматы… И так-то ясно, радостно на душе!..
Готовясь к побегу, Сергей чуть не ежедневно бывал у Егорыча и обычно заставал у него кого-либо из аграрников, всего чаще — бородача Евсея. Деловой разговор о налаживаемой промысловой артели частенько переходил тут на беседу политическую, в которой принимал участие и Сергей.
Однажды встретился он у старика с Иншаковым и Прониным, но уже когда, те, яро чем-то взволнованные, уходили. Прикрыв за ними дверь, Егорыч с минуту молчал, затем хмуро отметил: «Отзовисту еще можно, пожалуй, вправить мозги, а меньшевичок безнадежен!»
Как-то вечером, когда Егорыч и неизменный его гость — железнодорожник Румянцев, в два голоса оделяли Сергея советами насчет предстоящей ему работы в подполье, из-за окна проникло в избу поскрипывание снега под чьей-то крадущейся стопою, а немного погодя у наружной двери залязгала щеколда.
Поздним гостем оказался Леонтьев. В последнее время о конторщике лавочника говорили, что он участвует в пирушках хозяина, ведет азартные игры в карты за компанию с урядником, изрядно выпивает.
Был Леонтьев навеселе и в этот вечер. Бесцеремонно расположившись у стола, он долго болтал о всяких деревенских сплетнях. Прервал его хозяин, недвусмысленно посоветовав болтуну убраться восвояси, и тут одутловатое, с отеками под осоловелыми глазками, лицо «народного социалиста» начало корчиться в припадке смеха. «Вот тебе, значит, бог, а вот и порог… — бормотал он, похихикивая, а напялив на себя озям, обратился вдруг к Сергею: — Счастливый ты, молодой человек, разбогател!» И еще, продолжая скалить зубы: «Лисичку-огневку — к рукам, да и марш-марш по лисьим следам… Так, что ли?»
Спровадив Леонтьева, все трое молча переглянулись: что бы значили эти намеки о лисе и прочем пьяненького посетителя? Румянцев высказал предположение — не подслушал ли тот у оконца беседу их? «А ну его к лешему! — отмахнулся Егорыч. — Спьяну городил, паршивец! — И добавил в сторону Сергея: — Поскорей бы уж выбираться тебе в путь-дорожку…»
Старик со дня на день ожидал весточки из Красноярска, чтобы вновь выехать туда «для окончания лечения», на что ему удалось запастись разрешением полицейской власти. А вслед за ним должен был и Сергей направиться в город, где беглецу подготовят паспорт и обеспечат связь с дружком Румянцева — паровозником.
Наконец, нетерпеливо поджидаемый день наступил: Егорыч выехал!
Прощаясь ранним утром с Аленою и ее матерью, Сергей горячо говорил им:
— Спасибо вам за все, за все! Были вы мне как родные! Писать буду вам… А ты, Аленушка, не забывай о подарке моем, заглядывай в книжицу-то, почитывай, а в чем не разберешься — к Егорычу обращайся. Скоро вернется он.
— Ой, когда Егорыч-то вернется, ей уж, гляди, не до чтива будет… — откликнулась за дочь хозяйка, намекая на ожидаемые перемены в семье: сваты-то еланские опять на неделе были.
— Отстань! — бросила Алена матери и — Сергею, порывисто, всею грудью: — Не кину, не кину книжку твою! Понятная она и в самое сердце бьет.. А тебе мы с мамонькой… во всех делах твоих… счастья желаем!..
И не выдержав, она дала волю слезам. Завсхлипывала и мать, истово окрещивая постояльца.