Сквозь забытье под шорохи солнца, как сквозь янтарь, вся явь светится.. Осы у самого лица дрожат-шныряют, чивиликает пичуга где-то, терпкое дыхание полыни щекочет веки… И не полынь будто, а чьи-то жадные губы льнут, и не пчела звенит пролетная, а в жилах кровь со звоном переливается… И алые в воздухе, сквозь ресницы, зерна — плывут, маячат, мерцая.
Чу! Фыркают где-то на дороге кони; гремят, спотыкаясь, бубенцы: буль-быль, буль-быль… Кто-то на коней баском:
— Но-э-о-ы…
Вскочил Таныш на ноги, навострил уши. Ближе бульканье бубенцов, и уже слышно, как, шурша, жуют колеса сыпучий песок… Вдруг сорвался с места пес и — стрелою по дороге, за угол; вслед за тем — отчаянное его повизгивание и чей-то смех, знакомый, переливчатый.
Впился глазами за поворот Сергей. Сердце — бух-бух, щеки огнем занялись… Понял: давно ждет-поджидает он этой встречи, из-за нее и с дорогой породнился.
Показалась пара коней, пегих, с рыжими подпалинами на боках. На грядушке телеги — Алена, у ног ее, спущенных к колесам, прыгает, ластится Таныш.
— Алена… — вскрикнул Сергей и добавил, встретив с той стороны телеги чужие глаза: — Панкратьевна!..
Алена потянулась к вожжам в руке седока-соседа, придержала коней и, выпрыгнув на дорогу, бросилась к Сергею:
— Ходишь? Вызволился?!
— Хожу, хожу… — весело ронял Сергей, захватив обе руки Алены.
— Ой, как хорошо-то! — вырвалось у той звонко.
Из-под кумачовой повязки выбилась льняная прядь у нее — золотом отливала на солнце, а в зелени глаз порхала улыбка, — как все это знакомо, близко, мило Сергею!
— Ваньша! — обернулась она к тому, чужому, на грядушке. — Здоровкайся! Наш постоялец… А это… муженек мой!
Тяжело, неуклюже забрав руку Сергея в свою, потупился Ваньша. Совсем молодой он, русый, бородка курчавая, глаза просторные и чистые, будто росой омытые.
Весело стало Сергею.
— Подвезете, что ли? Махну я с вами домой…
И следом за Аленой взобрался на грядушку.
— А я в гости к вам намеревался, пешечком…
— Куда те, паря, далеко до нас… — заметила Алена и ударила по коням. — И-ох вы, милые!..
Кони на рысь перешли.
— Я теперь сто верст в сутки откачаю! — выкрикивал Сергей, припрыгивая в телеге. — А вы скоро в Тогорье-то, к маменьке, переселитесь? Освобожу я вам вот-вот светелку!..
— Это как? — вздрогнув, обернулась к нему Алена. — Опять…
— Опять, опять! — прервал он ее и указал рукою на прытко бежавшего у колес Таныша: — Попробуй-ка удержать его… Так вот и я!..
— Ой, остерегся бы ты! — произнесла она с неприкрытой тревогою в голосе.
— Ничего, Алена Панкратьевна! — воскликнул он тем же беззаботно веселым тоном. — Учен я теперь, а ученому — море по колено… Опять же летом не то, что зимою… Как Енисей-то ваш? Двинулись пароходики?
— А что им, ходят… — отвечала она рассеянно, стараясь, должно быть, уяснить себе смысл сказанного Сергеем. Помолчав, продолжала более живо: — Намедни один, грузовой, как запасался у нас топливом, слух по селу пустил…. Будто опять где-то царевы-то слуги кровушку людскую пролили… С челобитной о нуждах своих горьких поднялись люди, к хозяевам шли, а им встречу — пальба из ружей!..
— Погоди, погоди! — насторожился Сергей. — По кому… пальба, где?!.
— На каких-то золотых приисках было… — негромко, краснея, подал голос Ваньша. — У нас, в Сибири же… Эх, — вздохнул он, — истинная, видно, правда в книжке одной говорится: покуда народ за дубину не примется, вовек с него крепость не снимется…
— Об твоей книжке вспомнил, — пояснила Алена, склонясь к Сергею. — Вместях мы с Ваньшей умом-разумом прикидывали над нею — что к чему.
Она говорила еще что-то, но Сергей плохо уже слушал ее, охваченный глухим беспокойством, и теперь ему казалось, что повозка еле-еле плетется.
— А ну, наддай, милые! — закрутила Алена бичом, как бы отгадав настроение Сергея. — Пошевеливай!..
Запрыгала, затарахтела на встречных голышах телега, и уж не бежали, а скакали вспять-вспять медностволые сосны, и от колес брызгами летел горячий песок, и, как бы состязаясь с конским бегом, мчался, высунув язык, Таныш.
Вот и купол церквуши выглянул из-за узорчатой чащи опушки, мельница-ветрянка к небу кособоко крыло выставила.
— Тогорье! — оповестила Алена и, сдерживая конец, оглянулась на Сергея: — С нами на село ты иль… напросто пешечком?
«Ах ты, умница моя хорошая!» — подумал он, обласкивая ее взором, и — вслух: