Дорога ровнее. Давала о себе знать тут мужичья рука: подчищен ухаб, заткнута падь навозцем, подрублен на пути шалый, нависший сук.
Колокольня глянула: поднялась, легкая, бревенчатая, на цыпочки из-за зеленого гребня.
Алена за вожжи.
И к Сергею — бледным, талым голосом:
— Слазь…
Спустилась сама за ним.
— Нельзя на коне дальше, приметят! — сказала, подняла глаза в тревоге: — Если что, беги… Слышь, Сергуня?.. Изба наша от церкви третья, под навесом ворота…
— Брось, не бойся!
— Прыткий ты больно… Ай охота до время головушку сложить?.. Эх, ты! Да где ж тогда сирому-то люду правды-защиты искать, коль вас… таких… на корню изничтожат?!
— Верно, Аленушка!
— То-то!
Еще раз повела туда-сюда глазами, свернула пеганку с дороги, махнула рукой Сергею:
— Иди, тропу покажу…
И оба торопливо в сосняк. Вокруг ни человека, ни зверя, только стрекозы, как челноки из перламутра, — взад, вперед у самых трав.
— Ну, путь тебе добрый… — Произнесла тихонько и потянулась к нему: губы трубочкой, глаза настежь, как на молитве.
— Прощай, сестричка!..
Сказал и — не выдержал, вспыхнул весь, охватил ее бурно, запрокинул ей голову.
— Милая, таежная… Елочка моя!..
— Ой, не шевель… — вырывалась она из рук его. А он свое — порывисто, крепко:
— Милая, родная…
— Уйди, говорю! — выкрикнула, толкнула в грудь.
Отшатнулся Сергей, стемнел в лице, чужой стал. Взглянула она на него, залилась слезами:
— Мужняя я… мужняя!..
Вдруг вся сгорбилась, склонила низко голову. Стояла, поникшая, напоминая мать свою, старушку, утирала кончиком платка слезы.
— Аленушка… желанная моя!
Обнял тихонько, провел по влажной щеке дрожащей рукою. И затряслась, завсхлипывала Алена. Голосом жалким, полным укоризны и ласки, восклицала:
— Не чуешь? Не видишь?.. Милей ты мне всех! Желанней всех!.. О тебе все думки… Болел когда, дни и ночи над тобой сидела… Умри тогда, руки, кажись, на себя наложила бы…
— Будет, будет, сестричка.
А она свое, сквозь неуемный плач:
— Урядника-то, рыжего-то… я вить тогда!.. Хуже волка он мне… Выследила… в зажоре… да запалом по нему, медвежачьим… На себе тащила битого… С версту волокла… до трясины, до мерзлой… Ой, господи!..
Без конца без края тянулась тайга. Хлестнул по ней Енисей, как вожжа по чудищу: конец один у гор, другой — у моря.
Шипят, гремят буйные волны. Берега — щетинистые, утесы — в небо. Колокольня — одна на десятки верст.
Ползет пароход, скрипят колеса, шлепают ступицами хлестко. Протяжно ревет сирена, откликается ей звонкое, вдали, эхо, и от скалы к небу стрелою — вспугнутый беркут: взвился, описал косую дугу, пал над липовою сопкою камнем.
Сидел Сергей на корме, на связке бурого каната, взасос глотал воздух, речной, молодой. Кипела вода внизу молоком, зеленью.
Покричал матрос сбоку:
— Утес тот видишь? Эй, приятель!
— А ну?
— Гремун-утес это… Пороги там!..
— Проедем?
— Теперь-то? Церковь, и та летом проедет…
Помолчал, придвинулся ближе:
— Из беглых будешь?
— Ну, вот еще…
— А ты не бойсь!.. Свои мы, однородные, в одной купели горя горького крещены… Эх, замыкался, похоже, ты, паря… Спирту хочешь?
Низко склонился, русоголовый, плечистый. Дышал в лицо с присвистом.
— Знаю, непьющий!
За плечо тронул сторожко:
— Пристань близко… так ты уж… того… не ходи… В корме побудь у нас… Понял?
— Спасибо…
— За что?.. Экий ты, право… Китайского заварцу охота?
— Можно!
Пошли. В кубрике темно. Матросы — в кружке, тянут дружно из жестяных чашек, отдуваются, пофыркивают, утирают рукавами пот со скул.
— Этот самый!.. — негромко подал голос тот, русоголовый, и прихватил Сергея за локоть. — Усаживайся!
Потеснились люди, давая место гостю.
— Куда, браток, путь-дорожку держишь?
— В Россию, товарищи… Одна дорожка нам!
— Так, ясно!.. А ты не стесняйся, пей чаек-то… На Лене — слыхал? Опять бьют… нашего брата!
Сергей огляделся и — горячо, стремительно:
— Сегодня — они, завтра мы их… бить будем… Слушать охочи?..
— Мы-то?!. Эй, Микитка, постереги там…
Русоголовый наверх. Присел снаружи, занес ко рту дюжие ладошки, крикнул, точно команду:
— Мож-ж-жно!..
Взглянул Сергей на матросов, на жадно распахнутые глаза их, глаза затаенного ожидания.
«Мое! Вот это — мое… Слышишь ли, Алена: мое!»
Вспыхнуло старое, привычное, радостное, как борьба, как первые победы в юности, как жизнь на взлете.
И уже не печалила мысль о прошлом, о тайге, о покинутых там товарищах. Знал: не страшна людям тайга, в богатырской груди которой бьется Аленино сердце.