На той же неделе Аким и Петрунька были в городе. Дед отказался ехать с ними: «чего он там не видал!» — а Матвей, батрак, остался дома.
На постоялом дворе, грязном, вонючем от ржавых навозных луж, распрягли лошадей, задали им корму. Дроги вдвинули под навес.
Аким проделывал все не спеша, впрохладку. Важное замысловатое дело требовало вдумчивости на каждом шагу.
Петрунька же хлопотал, как юла. Натужась, тащил в амбар дугу, торопясь, подбирал сбрую, бойко сматывал вожжи. На ходу смахивал с лица рукавом пот и сморкался, притыкая ноздрю большим пальцем.
Пошли пить чай. В заезжей было людно и шумно, сизыми клочьями плавал у потолка табачный дым, и под кругом, накопченным висячей лампой, кружилась стая пьяных мух.
— Ты, тятенька, попроворней бы, — советовал Петрунька. Сам он, обжигаясь, тянул чай из блюдца и то и дело поглядывал за окно на улицу.
Но Аким, сморщив лоб, надув потные, густо заросшие щеки, как назло, медленно дул в блюдечко и, купая в горячей влаге усы, делал маленькие, сочные, с перерывами глотки. Наконец поднялся из-за стола. Долее обыкновенного крестился в угол. Откашлялся, перепоясался и, скрытым жестом руки пощупав за пазухой, где были деньги, сказал:
— Ну, айда!
У Петруньки тревожно екнуло сердце. Он огляделся, и все люди, толпившиеся в заезжей, показались ему чужими, подозрительными. «Ишь, глазами-то тыркают… Народ!» — подумал Петрунька, и тут вспомнился ему дед, провожавший их за околицу. «Город… — говорил старик, — с ним ухо держи востро!..»
На улице, обдав горячим облаком пыли, чуть не задавила Петруньку извозчичья пролетка. Аким вовремя отдернул парнишку за локоть:
— Не распускай ворон!
За высокой решеткой желтели, горя под солнцем, крылья жаток.
— Чья торговля-то? — не останавливаясь, кинул Аким.
— То-варищ-ество Сто… толь… и Ко… ком-па-ния… — прочитал Петрунька вслух, воззрясь на огромную голубую вывеску.
— Ладно, пойдем дальше…
Но их заметили.
Аким, не отвечая, прибавил шагу.
— Эй! послушай-ка!.. — кричали вслед.
— Тятенька, нам ведь…
— Иди, знай, — пробурчал Аким, упорно глядя перед собою. Когда завернули за угол, отец перевел дух и строго сказал:
— А ты помалкивай!.. Сам слышу…
— Да ведь склад там… машинный… — недоуменно отозвался Петрунька.
— Скла-а-ад… Складов, брат, тутотка немало, только, язви их, не всякому верь!.. Исподволь надо… с оглядкой… Казенный-то не прошли?..
— Нет…
Спустились по песчаной улице, мимо целого ряда земледельческих складов, мимо пивной и какого-то амбара.
— Теперь можно… В энтот вон зайдем!..
Петрунька, стараясь оставаться за спиной отца, прошел в раскрытые ворота.
Глаза его впились в грузный остов машины, с полотнами на широкой платформе, с десятками валиков, цепей, зубчатых колесиков и щитов.
«Она!»
— Гм… На всем дворе — одна-одинешенька… — сказал Аким, зорко оглядывая из-под своих пучковатых бровей широкий двор.
Вышел кряжистый чернобородый человек в картузе и лаковых сапогах.
— Здорово, братец, чего хотел купить?..
Ласковый, щурил влажными глазками, точно прицеливаясь.
Аким крякнул.
— Так мы… мимоходом…
Петруньке машина не понравилась: жидкая какая-то, и краска местами слезла.
— Пойдем, — сказал он тихо, толкая отца в бок, — слышь, пойдем!
— Да вам чего, собственно? — допрашивал чернобородый. — Может, жаточку хотели?..
— Нам-то? Не-ет! — заторопился Аким, кося глазами. — Кака там жатка! Так-мы… невзначай зашли.
— Ну, бог с тобой, — вздохнул чернобородый. — Только напрасно… Магарычу бы выпили… На вот, возьми!..
Он протянул пачку книжек в радужных обложках и картон, свернутый трубкой.
— Да на што нам? — отговаривался Аким, но взял, спрятал книжечки за пазуху, а трубку передал Петруньке.
Через час книжечки и трубочки разных размеров и цветов торчали у Акима и Петруньки отовсюду: из-за пазухи, из-за кушака, из-за голенищ и обуток.
Подымаясь по улице, они не пропустили ни одного склада. Глядели, щупали, толковали, а толку все не было… То в цене не сходились, то в сроках кредита, то машина не нравилась. От быстрой смены машин у Петруньки рябило в глазах и голова кружилась. Аким хмуро жевал пересохшими губами и то и дело скорбно сплевывал слюну. Оба были в пыли. Горячая песчань забиралась в рот, нос, уши и серым налетом покрывала лица. У Петруньки, как из-под маски, ярко сверкали зубы. В сердце парнишки была растерянность; думалось, что сноповязалки не купить им никогда.