Уселись кругом за стол. У Петруньки от устали ложка из рук падала, а отец, коренастый, волосатый, весь потом смоченный, бороду разгладил, выпростал рот, перекрестил его и зачавкал сочно, убористо. И Матвей не отставал от него, только дед не спешил чего-то.
— Спать бы, — проронил Петрунька, но никто не отозвался. Вели свой разговор.
— Митюшкин парень просил… — бросил Аким между чавканьем. — Шесть рублев давал… со шпагатом… Я ему: дешевенько, малый, прибавь… Не дорожись, говорит… А тут голытьба новоселая подошла… Давай нам машину… Мы, грят, за шпагатом не постоим… Эвона! Я им: ладно, мол, наперво свое уберу… Д-да… Заутро, всамделе, к Синему Логу надобно… Ден пять провозишься!..
Голос отца все затихал, удалялся и уже как будто из-за стены слышался, и уже не отец то, а большой шмель жужжит.
Прикорнул Петрунька к плечу деда и затих.
— Никак, готов! — сказала Матрена.
— О?..
— Ей-же-ей…
Аким взял сына на руки.
— П-пусти… — процедил Петрунька, когда мать тащила с его ног обутки. — Мотовило… прикре… пи…
И будто смеялся кто-то над ним… А потом загомонили вокруг люди… Ой-ей, сколько их! Вся улица черна-чернешенька от народа… И ворота кругом: тыр-тыр… Прет отовсюду стар и мал… Пыль клубится над горячими от солнца пряслами, и жмутся к ним бабы — непротолк по улице.. Река-рекою льется люд через ворота поскотины на выгон и далее, по полям… Поля… Ничего нет кроме желтеющей вокруг пшеницы да упружистой небесной сини над ней… «Поше-ел!» — звонко кричит Петрунька и чувствует, как мягко колышется под ним сиденье сноповязки. Лошади рвут, чалая спотыкается на ходу, а Петрунька кричит: «Валя-яй!» Кланяются колосья и падают на белые полотна, как в постель… И видит Петрунька — не один он: по праву сторону Дёмка, тоже на сноповязке покачивается, по леву — Тишкин крестник. «А врете, я скорее вас полосу пройду», — думает Петрунька и бодрит лошадей — бичом к ним тянется. А сам оглядывается… Господи!.. Покуда глаз берет — движутся по полю сноповязки, и нет им счету… «А, вот вас сколько! — мелькает в голове Петруньки. — Погоди ж, я вам по-о-о-кажу…» И вот уже не на сноповязке он, а подле чудной машины, и труба у нее, как та, что в городе — на дворе склада, черным пальцем в небо уставилась. И гудит, и пыхтит машина, и столбом мякина летит, а зерно сыплется, сыплется… Глядит по сторонам Петрунька, а толпа вокруг — без шапок. «Ай, да Петр Акимыч! — говорят вокруг. — Вот это — мужик!» А зерно сыплется, горою растет… Радостно Петруньке и страшно: ну, как рухнет гора да зерном сыпанет, — затопит все поле, всю поскотину, всю деревню. Сердце сжимается, кровь стучит в висках. «У-ух!» — отдувается Петрунька и просыпается.
— Го-осподь с тобой! Чего ты орешь?
Голос деда с голбчика. Сизая муть крутилась в углу, и дрожало блеклое оконце.
— Я к тебе, деданька… — попросился Петрунька, приподымая голову.
— Ладно, иди!
Крепко прижался к костистому плечу деда и опять уснул.
На дворе чуть брезжил рассвет, а деду не спалось. Старому и дня и ночи мало, чтобы перебрать в памяти прожитое, осмыслить конец. Пройдена дорога длинная, такая длинная, что даже память о ней теряется.
Лежит дед на полатях, к сладкому дыханию внука прислушивается, и хочется ему все по порядку припомнить, от малых лет, да где уж!..
Одно крепко знает он: сомутилась жизнь, вихрем вскрутилась, непонятная стала. Раньше совсем по-другому жили, попросту… И крепкий народ был, упористый. По весне, бывало, за соху возьмутся — земля-то цель дернистая…
А потом, глядь-поглядь, в двадцати верстах село волостное объявилось, повалил всякий народ, как вода полая. И вот уже трудно теперь узнать старое: и люди другие, и сноровка иная, и о сохах запамятовали.
Всякий норовит рубль в землю вложить, а десять спросить… И ко всему машины приноравливают.
— Эх-ха-а…
Петрунька промычал во сне, повернулся на бок.
— Ась? — наклонился к нему дед.
Мальчонка тихо и ровно посвистывал носом.
1914
МАТЬ
Бабушка Савелиха наперед взяла с Натальи пять рублей: рубль за харчи, рубль за свое повивальное мастерство и три за сохранение в нерушимом секрете того, что должно было произойти с нею, Натальей Рябковой, девицей двадцати одного года от роду, проживавшей до последнего времени при номерах Зайкина, у старого барахольного базара. На все согласилась Наталья, даже обрадовалась, что есть на свете такие бабушки-благодетельницы. Правда, отданная старухе пятерка была, если не считать мелочи, последнею в сбережении Рябковой, но ничего не поделаешь! Много испытала она горя в недолгой своей жизни, а такого злосчастья, как нынешнее, еще не приключалось с нею.