— А-а-а-а! — закричала она и рванулась за вагонами, но уже далеко впереди маячил фонарь. Тогда, не помня себя, она повернула назад, поскользнулась, пала плашмя на дощатой платформе и, когда вскоре со стороны города, пронзительно ревя, показался паровоз нового поезда, бросилась навстречу ему с тою решимостью, с какой человек кинулся бы с вышки объятого пламенем здания.
В темной глубине неба крепли хрустальные волны мороза. Зябко вздрагивали звезды, напряженно всматривались во что-то, еще невидимое человеку.
Как только снова тронулся поезд, завизжали натужно рельсы, заскрипели стены вагона. На востоке уже алела полоска зари, тонкая и прозрачная, будто отточенная из льда.
— От-тэк м-о-о-роз!.. — бросил кто-то, входя в вагон.
В голосе было ребяческое восхищение. Вокруг как-то все враз заговорили:
— Теперь… гык… не зевай, топи!..
— Эвона, пощелкивает как!..
— Ядр-реный мороз!..
От дощатых стен шло студеное, пронизывающее. Точно ледяные лапы шарили у колен пассажиров, пробивались за спину.
А под полом, близко-близко, верещали рельсы, и было похоже на то, что кто-то грыз стальными клыками, хватал и грыз колеса, пытаясь затормозить стремительный их бег.
— Братцы, — взбросил руку мужик в овчинной шапке. — Гляди-ка сюда! Робенок…
Отовсюду потянулись к скамье, возбужденно заговорили:
— Ишь ты… дело какое!
— Гляди! Молоко про запас оставлено…
На скамье одиноко темнело что-то закутанное в шаль, подле — бутылка с молоком.
— Телеграфировать надо, — сказал кто-то в пальто и очках, подходя с другого конца вагона. — Высадим ребенка на станции и телеграфируем…
К нему повернулось косматое широкоскулое лицо, закрытое до самых бровей шапкою.
— Сказал тож: телеграфировать!.. Кому это? Да ты ее, анафему, теперича днем с огнем не сыщешь!..
Человек в очках недоуменно смолк.
— Подкинутый ребенок-то, не иначе!.. — пояснили с верхней полки.
— Подкидыш?
— Как есть… Ах, распроклятая сука!
Сверток зашевелился.
— Стынет, поди, малец-то.
Над скамьей склонилось бородатое лицо с беспомощно мигающими глазками. Непослушно оттопыренными пальцами кто-то осторожно потрогал шаль.
— Одначе застыл!.. Ишь топливо-то здеся какое… Казна!..
— А ты бы, голова, одеяло свое на прикрытие дал, а!..
— Что там одеяло… Шубу надобно!..
— А и верно!..
— Давай шубу… Эй, у кого имеется?..
Притащили полушубок.
— Да-ка я!.. — сказал бородач, взял полушубок и, кряхтя, наваливал его на ребенка.
— Не удави гляди!..
Окутали шевелящийся комочек так, что осталось полуоткрытым лишь то место, где предполагалась голова.
— Теперь ничаво…
— Пригреется!..
— Бабу бы к нему, каку ни на есть!..
— Из соседска вагона просить надобно… Шлялась там одна…
— Митрий! Беги, кличь… Человек, мол, тут брошенный!..
Митрий, мужичонка с острой пеньковатой бородкой, бросился к двери.
Явилась проворная, быстроглазая молодайка в домотканой стеганке на вате.
— Де он тут?..
— Эвон… в углу-то.
Подбирая выбившиеся из-под платка волосы, молодайка принялась возиться с ребенком.
— Эх, ты… разнесчастненький!.. Ну, ну, не реви… Этак вот… Ишь те как закутали… И подгузок-то мокренькой…
На молодайке, сбросившей стеганку, оказалась ситцевая, распущенная поверх юбки кофта в заплатах. Лицо ее раскраснелось, улыбчиво подрагивал вздернутый нос, посверкивали ядреные зубы.
— Молочка тебе… молочка!..
Ребенок затих. У скамьи скучились люди, следя за каждым движением бабьих рук. Слышались отдельные замечания:
— Недельный, должно?..
— Не иначе…
— Ах, паскуда!..
— А худящий-то какой!
— Гляди, с гривой головенка-то у него!..
Подошел кондуктор с фонарем в руках, потянулся к ребенку, но молодайка отстранила его.
— Холодный ты… Свечу дал бы нам…
Кондуктор отошел к окну, его обступили.
— Вот так происшествие!..
Наперебой рассказывали:
— Сидит это она, а сама ни слова…
— Ни гугу!..
— А на станции — прыск!.. Думали, за кипятком пошла…
— Этакая сурьезная из себя…
— Глядь-поглядь, поезд идет, а ее нету!..
— Куда ж теперь его?..
Кондуктор обещал высадить ребенка на первой же станции и доложить по начальству. Уходя, он достал из кармана огарок свечи, зажег, подал молодайке.