— Держи, вот!..
Понемногу в вагоне начали успокаиваться. Расселись по местам, но разговор не умолкал.
— А куды ж его теперича, ну?..
— А куды… их, таковских, много!..
— Пропадет ни за грош!..
— Не иначе… Участь ихняя, выметков-то, этакая!
— Ах, злодейка! — повысил кто-то голос. — Наблудит, окаянная, да и хвост на сторону…
— Это еще что… Иная родит, да тут же и придушит младенца…
— Случается… Одначе не с жиру грех этакий бабица примает…
— Известно, не от сытости… Да что там! Тыщи их, молоденцев-то, и при матерях гибнет… Взять хотя бы вдов наших, которы, скажем, в японску-то войну без мужей остались… Сами еле ноги носят, а на руках — пятеро, один другого меньше… Ну, и мрут детки, что мушки по осени…
Послышался тяжелый вздох, водворилось молчание, и тогда слышны стали голоса в другом углу:
— А ты, кум, возьми мальца-то да присынови! От таких, брат, счастье в дом.
— Взял бы, да своим жрать нечего… По весне-то — думка у меня — к свату в Сибирь махну, на поселение…
— Ну и что? На приемыша надел заполучишь… А на сторону соберешься, — запродашь… Что, не так?
— Пожалуй, так… Только, может, он безнадельный, не мужеска, тоись, пола…
— Узнать, коли чо!..
Из-за перегородки ввалилось трое: все на одно лицо, в распахнутых полушубках, темные, заветренные, косматые. Один был навеселе. Он приблизился к бабе и, светясь улыбкою, попросил:
— Покажь-ка!..
— Это еще чего? — вскинулась молодуха. — Представление вам?
— А ты, тетенька, не сурьезься, — заговорил другой учтиво. — Он, видишь ты, кум, тоись, мой… насчет усыновления!..
— Дык уснул ребенок-то!..
— Ну, ин пускай спит! Ты только объясни, которого будет пола?..
— А мужик!.. — улыбнулась баба.
— Мужик?!.
— Самый настоящий!..
— Паря, слышь? Сын!..
Тот, которого подвыпивший именовал кумом, крякнул, поглядел торжественно на людей, сказал:
— Ну, господи, благослови!..
— Кондуктора сюды! — покричал кто-то с верхней полки.
Чуть погодя пришел кондуктор.
— Нельзя!.. — сказал он, помолчав. — Чудачье! Мы не можем его передавать. Теперь он вроде как неприкосновенный… Жандарму вручим, жандарм — начальству, и в сиротский дом… А оттуда всякий может… по заявлению… Поняли?..
— М-м-м… Пошто же так?
— А так уж заведено!
— Ладно, идем, — сказал глухо кум своему дружку. — Нельзя так нельзя!..
Мало-помалу вагон затих. Кое-кто легонько, точно приноравливаясь, всхрапнул. Отозвались более уверенно в другом конце.
Щелкали топочные трубы, визжали рельсы, потрескивали дощатые стены.
— Шкура ты барабанная… Безжалостная зверюка!.. — покачивая на коленях ребенка, тихонько ворчала молодка на ту, другую, что ушла в темную морозную ночь, унося с собой страшную загадку материнского сердца.
За окном светало. Уже выступали из мрака разбросанные по скамьям тела, и пламя свечи беспомощно поблекло.
Кто-то проснулся от томительного удушливого кашля, кто-то бормотал про себя утреннюю молитву:
«К тебе, владыко, человеколюбце… прибегаю… Помози мне…»
Вагон просыпался, в спертом воздухе потянуло махоркою.
Окно заалело, и оттого, что мимо проносились клубы серого дыма, оно то темнело, то вдруг все вспыхивало.
Подходили к молодайке, участливо кивали на ребенка:
— Ну чо, жив?
Заглянул усатый старик в бравой казацкой шапке.
— Що, щебече немовлятко?..
И, присев сторожко на скамью, принялся сворачивать темными дубовыми пальцами козью ножку. Глухо заревел паровоз.
— Станция Лиски! — протянул кондуктор, входя в вагон.
Пассажиры закопошились, как встревоженные пчелы в улье, звякали чайники, бухала сбрасываемая с верхних полок поклажа.
Поезд остановился, а чуть погодя, как бы преследуя его, с оглушительным ревом подошел и встал на втором пути почтово-пассажирский.
— Ишь ты, нагнал! — сказала, заглянув в окно, молодайка. — Теперь, поди, начальству-то не до нашего подкидыша.
— А вот оно, начальство твое… — подал кто-то голос от двери.
В вагон вслед за кондуктором вошли: начальник станции, жандарм, долговязый сторож в затрепанной солдатской шинели.
— Крещеный, нет? — обратился к столпившимся у скамьи усатый жандарм.
— А кто ж его знает! — бойко отвечала за всех молодайка. — Креста на ём нету…
— Беспаспортный, значит! — сострил жандарм — и к сторожу: — Ну, давай, бери!..
Тот отвернулся, высморкался в угол и принял ребенка на неуклюже растопыренные руки.
— Прикройте ему головеньку-то: мор-р-роз на дворе! — пробасил пожилой, с белесой бородкой начальник станции.