— Да мы, коль пожелаешь, и работенку тебе подыщем! — вмешался в разговор тот, молодой, кто первым жандарма одернул. — Вон у него в цеху, — указал он на старика, — женский труд в чести…
— Ох, родные мои! — воскликнула Наталья с загоревшимися надеждой глазами. — Не знаю, как мне и благодарить вас… У меня вить такое, что хоть под бегун-паровик ваш ложись…
— Ну, это, сестрица, не к лицу нашему брату! — заговорил старик живо. — Пускай под паровик-то те вон одры укладываются! — взмахнул он рукою в сторону двери на чистую половину.
— Правильно! — поддержали за столом дружно. — Придет час — не миновать им если не под паровик, то на нем к черту на кулички!..
— Так оно и будет, — подал голос старик. — Ну, — подымаясь из-за стола, обратился он к Наталье, — идем, голубушка… Пора мне к паровикам своим… По пути я и на квартирку тебя заведу. А насчет малютки… того-этого… не беспокойся! Старуха моя завсегда поможет.
Укутав старательно сына, Наталья бодрым шагом вышла со стариком на платформу. Вышла, оглянулась и восторженно, как когда-то в ранней юности, заулыбалась.
Над вокзалом буйно рассветало зимнее утро, все вокруг было подернуто серебряной чешуей инея, одинокие тополя за рельсовым путем, у паровозного депо, походили в белоснежных своих кудрях на внезапно замерзшие фонтаны, а на востоке, за неоглядными волнами сугробов, подымалось солнце и два грозных огневых меча высились по обе его стороны.
[1916, 1956]
КАНДАЛЬНИК
Стоит она среди базарной площади, толстобрюхая, грузная, — тюрьма. Слева — полицейское управление с двуглавым орлом над парадным входом. Справа — собор, старый, темный, с окнами в железных, как у тюрьмы, решетках. Сто лет тому назад уткнул он золоченый шпиль свой в небо, будто указывая, где счастье человеку искать, да так и зацепенел с немым перстом своим, обращенным в пустую бездну.
А вокруг лабазы, лавчонки, двухэтажный трактир с питейным заведением. С утра до ночи торговый шум тут, надсадные выкрики, пьяная ругань… А подальше — кривой строй замызганных домишек мещан, тухлый, на выезде, пруд и кладбище в зеленых березках. Парочками гуляют среди могил молодые горожане, любятся, обзаводятся семьями, а потом, выполнив незатейливый долг свой перед матерью природой, укладываются в старости под березками — навеки.
Жил кузнец Архип Софроныч, как все его земляки: гулял смолоду с девицами у могил, подыскал себе жену там, сколотил кое-какое домашнее хозяйство, сына на свет произвел и — почивать бы ему под березками на кладбище сном праведника, да вышло так, что стал он на старости лет… кандальником! Собственно говоря, кузнецом он и остался, только не в своей кузнице, а в тюремной: подковывал коней тюремных, чинил всякую утварь, а случалось, и арестантов по приказу начальника заковывал. С того и пошло: кандальник да кандальник!.. Зря, коль степенно разобраться, привязались люди: надо же кому-нибудь помогать закону. Опять же и то сказать: не будь на свете тюрьмы с кандалами, весь бы свет божий лиходеи со смутьянами разворотили, обкорнали… Так нет же! Иной малыш ростом с наперсток, а приметит на улке Архипа и ну орать на весь околоток: «Кандальник»…
Раз как-то родной сынишка, возвратясь из школы, в свой черед к отцу с вопросом:
— А зачем ты, батя, в кандальниках?
— Как так? — вскинулся к мальчонке кузнец. — Кто сказал?
Прибить бы озорника за этакую обиду, а родитель лишь пятерней отмахнулся.
Был Архип Софроныч собой благообразный. Ростом хотя и не велик, зато плечист, борода с серебринкой, колечками, округ лысины венчик из инея седин — совсем апостол. И сердце имел он доброе, с женой обходительный, до соседей приветливый.
Лелеял старик сладкую думку: встанет на ноги сын, в работу почнет входить, — передохнут тогда старые кости, только и заботы будет, что в церковь сходить да по дому управиться, а с тюрьмой — капут!
Сколько лет носил кузнец желанные эти мысли, а вышло по-иному. Недаром говорится, что не всякий молодец счастья своего кузнец.
Вот что приключилось у Архипа.
С отроческих лет устроился его сынишка на завод, в большой город. Там и дозрел Петр, ума-разума набрался, своей, отличной от родных, зажил жизнью. Однако отца с матерью не забывал, высылал из месяца в месяц им по пятерке, писал кое-когда, заглядывал к ним на побывку.