Как-то явился Петруха на пасху. Шел ему о ту пору двадцатый год. Из себя бравый, нарядный, в сапогах бутылками. Одно не по душе в нем отцу было: книжки читал запоем — зрящее занятие! — и о боге нелестно отзывался.
— Ты вот чего… — сказал ему тогда Архип Софроныч. — Ты бога не тронь… Людей, кого хошь, хоть самого царя, полосуй, а господа бога не смей!..
Второй раз, много позже, прибыл Петр на родину по случаю смерти матери. Хоронили старуху честь честью, денег на похороны сын не жалел, ничего не сказал он и о попике с дьячком, пировавших на тризне. Только ночью, оставшись один на один с отцом, заговорил Петр о таких вещах, что лучше бы и вовсе не слушать его.
А не слушать нельзя было: свое, как-никак родное дите, и усишки у него вполвершка уж, и морщинки округ рта, как у солидного человека: не просто жил парень — много всяких людей перевидал, сколько дорог истоптал, не в одном, вишь, городе побывал.
— Господе Иисусе! — заохал Архип. — Да откуда ж это у тебя? Да в кого же ты уродился, беспутный?!
Улыбался Петр, говорил:
— В тебя, батя, в кузнеца Архипа Софроныча!
И опять скрылся-залился невесть куда сынок.
Тысяча девятьсот пятый шел год. Разбуянилась земля русская, полымем занялась по заводам, по фабрикам, на тысячи верст мужичьими глотками раскричалась, из ночи в ночь огню барские поместья предавала.
И вот лихая разразилась гроза… Ну, можно ли было противу закона идти? И на какие только силы рассчитывал народушко?..
Озлились, волчищами разъярились баре. Понагнали в села казачишек, стражников да жандармов. Засвистели в деревнях розги, застонали поля, облились кровью. Не уступали барам в лютом гневе и заводчики с фабрикантами… Вот уж когда нажралась-насытилась тюрьма: во веки веков, кажется, приплода этакого не видывала… Все камеры и подвалы битком набиты! Из сел, из городов, по месту прописки эшелонами гнали людей…
Однажды в полдень трудился Архип в тюремной кузне, глядь-поглядь, Степан, городаш. Поманил кузнеца к себе, выцедил торопливо сквозь зубы:
— Иди-ка, старче, к начальству, дело есть!..
Толстенький начальник тюрьмы — оплыл весь, как свеча запрестольная, взбросил встречу кузнецу лапу:
— Работка тебе срочная… Тринадцать, понимаешь, политиков у нас, на хранении, вчера доставлены… Пятеро под военный суд… И приказ имею: переслать пятерых этих в губернский, оковав каждого… Можешь?
Вздрогнул Архип, насупился.
— Увольте, господин начальник… Стар я!..
— Что такое?! — вспылил начальник. — Да как ты смеешь! Да я тебя, сыча старого…
И — бух о стол, по бумагам промокашкой в мраморе.
Помялся Архип, чесанул загривок, высчитал мельком, забыв о всем прочем: пять пар ног, по целковому с пары, вот тебе, Софроныч, и обутки… Старые-то едва держатся.
— Эх, куда ни шло! Послужу, господин начальник…
Мимоходом спросил в конторе у писаря:
— Кто такие рестанты эти… в губернскую тюрягу которых?
— А шут их знает… — отозвался писарек из-за стола. — Именуют себя повсяко, а на деле — невесть кто… Казну, вишь, на большаке ограбили… Экспроприаторы!..
— Екс… про… про…
Поперхнулся Архип и — глаза к полу. А когда выбрался во двор, к кузнице, и встал перед ним первый из тех пятерых, заглянул он в сизое, отощавшее лицо арестанта… Заглянул и смутился… Столько горечи, обиды, неприязни было в чужих глазах, что не выдержал Архип, к самым кандалам, чуть не впритык, склонил голову и уже вовсе не глядел на следующего, очередного. Только покрикивал:
— Крепче стой, не барин! Да копыта, копытца-то свои пошире, господин екс-про-про!..
А уже смеркалось, бурые тени укладывались у высокой кирпичной ограды, и каждый лязг молота о металл вонзался сабельным ударом в сумеречную глухомань тюремного двора.
— Давай сюда последнего! — покричал кузнец, не подымаясь с колен.
Подвел тюремщик последнего, а сам к часовому у ворот — с табачным кисетом в руке:
— Закурим, служивый… Серники имеются?..
Уклюнулся кузнец в цепи железные, позвякивает ими, ворчит:
— Копайся тут с вами на старости лет…
И вдруг над головой родное, издавна знакомое:
— Здорово, папанька…
Глянул Архип и замлел. Стоял над ним Петруня, скуластый, худой, бородища, как у отца, в колечках.
— Ша, папань… Виду не давай, не то вконец загубишь…
Дрогнул Архип, звякнул кандалами: с места на место переложил, Петруха же свое, шепотом еле слышным.
— Шевелись, орудуй, виду не подавай…
И вслух, голосом равнодушия:
— Притомился, дед?
— Есть маленько…
Вслед струною ржавой, жалобной: