— Петрушенька…
А тот свое, холодно, твердо:
— Нишкни, папань… Васильем зовусь…
Да вслух, как чужому:
— Ну-ка, старик, кажи браслетки свои…
Поднял Архип кандалы, а руки долу клонятся, будто невесть какую тяжесть держали.
— Сынушка… — шепотом. — Ужели и ты… на казну… посягнул?..
Петруха весело, голосом полным:
— Вот так браслетики… Цены им нет!
И — вниз, к родителю, шелестом листвы:
— Не себе в карман — для народа… За народ я, батя, за рабочий класс.
Приладил, как надо, кольца Архип, вскинул молот, ударил в заклепку.
«Гах-гах… гах-гах…»
Бил, ковал кузнец, звенели кандалы, и в звон тот вплеталось слово за словом старика:
— Что ж с тобой… будет… теперь?
— Вывернусь как-нибудь…
— Казнят, сынок…
— Всех не казнить… Тысячи нас!
«Гах-гах… гах-гах…»
Залепило слезами старые глаза, руки ходуном ходят.
— Простишь ли, сынок?
— Э, чего там… Вскормил, вспоил… На том спасибо… Думалось проведать тебя по весне, на могилку к маменьке тянуло, да вот…
Заглянул, приподнявшись, отец в глаза арестанта, и замерещился ему Петруня мальцом белоголовым… у подола матери… с бубликом в ручонке.
— Сынушка, родимый ты мой! — завопил истошно старик и седыми космами в ноги арестанту.
Просвиристел свисток часового, гаркнул надзиратель, сбежались люди, уволокли кузнеца.
На той же неделе отправили арестантов в губернский город. Был там суд. Тех, пятерых, к смертной приговорили казни через повешение. В их числе и Петра.
Прослышал об участи сына Архип, запил горькую, бродил по улицам целыми днями, страшный, косматый, в разодранной рубахе, и голоса ребят преследовали его:
— Кандальник… кандальник…
По осени, вытрезвившись, ходил Архип Софроныч с неделю к покойной старухе на могилу; в слезах, на коленях подолгу стоял там, за молитву принимался, а в голове, как в потревоженном пчелином улье, мысли всякие, небывалые, зудом зудели… И было в тех мыслях немало родного, знакомого, от сына не раз, в приезды его, слышанное. Так вот, в муках искания, в борьбе старых, привычных дум с новыми, негаданными, но властными, как голос самой земной правды, дождался старик зимы. А как выпал первый снежок, обрядился Архип в давний свой зипунишко, взвалил на плечо котомку и пошагал прочь из городка с его бокастою тюрьмою, позолоченным шпилем собора, каменным трактиром купца-кабатчика.
Повстречал кузнеца на околице приятель — сосед, звонарь Кузьмич.
— Куда собрался, Софроныч?
Взглянул тот на соседа из-под косматой брови, вымолвил глухо:
— Иду, куда глаза глядят…
— Странствовать, а?
— Людей будить, Кузьмич…
— Эвон чего… Ну, бог в помощь!
Стемнел тут в лице Архип, выкрикнул зычно:
— Мать вашу… с богом вашим!..
И, не оглядываясь, двинулся дальше.
Так и скрылся, исчез неведомо где старый кузнец Архип Софроныч.
[1916, 1956]
ТАЕЖНОЕ
Решено — сделано, и вот Петр Данилов, а по самому новейшему паспорту — Иван Хохряков, старожил Иркутской губернии, — на вокзале, в очереди за билетом.
Очередь как очередь; рядно, сапоги, опорки, сумы и — свирепый потный дух под самый потолок.
У кассы жандарм. Важный, строгий, брови рыжие, а глаза как у стервятника: за версту в бурьяне видит.
— До станции Зима… один… на Максима!..
Сказал Хохряков, протянул руку на выступ кассы и — похолодел весь: прыгает глаз стервятника с волосатого лица его, с рваной его жилетки — на руку, с руки опять на лицо.
Что такое? Разве подозрителен старожил Иван Хохряков: мужик-мужиком, и рожа в волосах… Нарочно рот разинул пошире, — совсем, мол, глуп.
— Послушай-ка, ты!..
Голос у жандарма пискливый… Просто удивительно, что такой голос у такого большого, тучного человека.
— Ась?..
Вдруг позади возня, охи и крики. Жандарм — туда.
— Эй-эй, вы…
Хохряков билет в кулак, сам, как крыса под дубиной, голову угнул и — драла.
Тыркнулся в вагон, влип в людскую кашу, посунулся в самый угол. Ух ты, черт!.. Даже в пот ударило.
Глядит в лицо Хохрякову усатый человек. Нос бураком, глаза — кисель какой-то, и на голове дворянская фуражка с линючим околышем.
— Ты, дядя, чего?
— Да чего… — отвечает Хохряков негромко. — Чуть у кассы архангел не сцапал… И что во мне такого… ась?..
Кисельные глаза туда-сюда, вцепились Хохрякову в руку.
— Ха, дядя!.. Задница у тебя босяцка, а лапа из замши… Понял?..
Глянул себе на руку: обомлел. Вот так дурак!