Люди шумно завозились. Выскочила дворянская фуражка.
— Братушки! Ужли мы всю ночь дрогнуть будем, а у господина топографа — пять четвертей… Сам видел!..
— Верно!.. — оживились люди. — Пускай угостят для праздничка…
Топограф, бледный, умоляюще глядел на урядника. Тот молча жевал бороду.
— Товарищи!.. — вмешался Хохряков. — Негожее задумали… К чему нам пьянка?!..
— Как так к чему?.. — влип в него безусый пермяк. — С устали!..
— Правильно!.. — заволновались люди. — Да кому неохота, пускай не пьет…
— Верно, чего там!..
Урядник сощурил один глаз, другим подмигнул топографу, влез на таратайку, вырвал из кузова четвертную, закричал:
— Видите? Каждому — по полстакашка… Идет?..
— Просим, обязательно… — толкнулись к нему кучей.
— Не спеши… — Урядник протянул к Хохрякову руку. — Это — кто такой есть?.. Смутьян!.. Бунтарь!.. Царепродавец!..
Вокруг смолкли, набычившись в сторону Хохрякова.
— Царепродавец и есть… — негромко, но так, что все слышали, обронила дворянская фуражка.
— Братцы!.. — завопил Андрей. — Не слухайте кровопийца…
Но урядник взболтнул четвертную и снова поднял голос:
— Вот она, вот… Огонь — не водка!.. Подходи, кто первый? Давай чашки!..
— Ребята!.. — загородил людям дорогу Хохряков. — Ужли примете… Из поганых-то рук?..
— Ха! — взвизгнула дворянская фуражка. — Да с дурной собаки хоть шерсти клок!..
— Хы-хы, хо-хо… — грохнули все враз. — Айда за чашками!..
И уже тянулся к уряднику с чашкой в руке один, чернобородый, кряжистый, плечи — в сажень.
— Сыпь, ваш-благородь!..
— Стой, обожди!.. — Урядник достал еще четвертную и злобно ощерился. — Слушай, эй, там!..
Затихли.
— Каждому на рыло полной чашкой… Поняли?..
— Благодарствуем…
— Чашки будет мало, еще надбавим… Мы тоже в положение входим…
— Спасибо, чего там… Давай!..
— Нет, постой… Не все еще…
Урядник швырнул глазами в Хохрякова, потом в Андрея.
— Вяжи их!.. — внезапно закричал он визгливо, протяжно. — Вяжи царепродавцев!..
Молча повернули головы в сторону Хохрякова. Тот чуть-чуть склонился вперед, как бы приготовившись защищаться. Глаза его горели.
Урядник сорвался с двуколки, подбежал к нему, но встретив угрожающий локоть, отшатнулся.
— Не лезь, сволочь!.. — зыкнул Хохряков.
И — к народу:
— Пошто стали? Вяжите, коли так… Сколько лет сидел, еще посижу!..
Но никто с места не трогался. Вдруг с двуколки завопил топограф:
— Не смей, язви тебя!..
Но было уже поздно: человек в дворянской фуражке отпрянул в сторону, высоко подняв над головой бутыль.
— Наша, ребята!..
Началось пиршество. Топограф с урядником молча лежали под двуколкой, укрывшись шубами. Трещали костры. Гремели песни. Быстро, по-северному, темнела, стынула тайга.
А наутро не досчитались двоих. Ночью, под шумиху, Хохряков и Андрей скрылись.
Шли они назад, к поселку, в непроглядной тьме, ощупью, то и дело спотыкались о пни, и один говорил другому:
— Ничего, браток… Нам только бы до рассвета пробиться!..
1917
ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ЕГО ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВА
Его превосходительство, почтенных лет камергер двора и кавалер Анны 1-й степени, только что принял ванну и лежал в постели. Из-за тяжелых портьер просунулась седая голова Петра.
— Ваше превосходительство, пожалуйте к телефону… По экстренному делу!..
Губернатор сделал гримасу. Он поджидал бонну своей дочери и, греясь в постели, уже предвкушал сладкие утехи.
— Остолоп! — бросил камердинеру. — Не видишь?..
Старик скрылся, сдвинув за собою портьеры, а губернатор, вдруг забеспокоившись, встал. Подозрительно глядел на огромные окна в волнах бархата и торопливо елозил ногою по ковру, нащупывая туфли.
Когда же, хлипко и часто дыша, кутаясь в халат, вышел он в сырой и сумрачный кабинет, к нему в спальню, неслышно ступая по бухарскому ковру, проскользнула бонна. В опочивальне губернаторши она перекрестила двенадцатилетнюю Софочку, оправила на ней розовое одеяльце, подала стакан с ландышевыми каплями ее превосходительству и удалилась. Видя, что губернатора нет, она поспешно сбросила с себя платье и, дебелая, похожая на гусыню, уплыла под мягкое, пахнущее имбирем, одеяло.
Из кабинета доносился тяжелый генеральский бас:
— Что, что? не слышу!.. А-а-а!.. Как вы сказали? Не может быть!.. Проверяли?.. Ерунда, профанация!..
И совсем резко:
— Лично, лично!.. Когда?.. Немедленно!..
Почуяв недоброе, Розалия вдруг заторопилась, сбросила с себя одеяло, метнула на пол голые, цвета молока, ноги. Но было уже поздно. Губернатор, пошатываясь, ступил на порог. Он был гладко выбрит, на бледной лысине стояли штопором остатки сизых, густо напомаженных волос.