И знал Никитин особую, мягкотелую двуликость Ворошилина. Нет нужды, что сегодня он сражался с реакционной коллегией средней школы, завтра грозил Ермилову, инспектору гимназии, черным списком, послезавтра отчаянно стучал ладонью о стол в беседе с представителями учительского союза, — старая Агриппина, хозяйская кухарка, каждый божий день проводит к нему в его домашний кабинет чахоточных чиновников, хлопочущих о пенсии. И тут залетным соловьем разливается он о терниях годины, о муках непонятых тружеников, о том, что в заботах о человечестве не трудно забыть человека.
Никитин хмурился, но в его глазах, дышащих уютом силы, светилась ласка. Наконец, он встал, потянулся и заявил скучливо:
— Ну, Ворошилин, поворошил свою душеньку, — баста!.. Давай папироску…
Взволнованный, разогретый Виктор Сергеевич долго не мог отыскать портсигара. Никитин сказал:
— Слышали? В городе неладно!
— А, да, да…
Свое, внутреннее, только что поднятое из тайников, хмелем заволакивало сознание Ворошилина.
— Слышал, как же…
Как всегда после приятельской беседы, в которой не щадил себя, Ворошилин почувствовал облегчение. В груди разлилась теплота, стало жаль себя, хотелось верить в лучшее, и теперь он уж не знал, следовало ли быть ему столь жестоким к старому служаке, о котором только что говорил с Никитиным. «Разве виноват человек, что родился рабом? С кого и что я требую?..»
Дверь скрипнула.
— Я к вам, Виктор Сергеевич… — послышался женский голос. — Можно?..
Ворошилин привстал.
— Входите, Нина Петровна. Что скажете?..
Она торопливо опустилась на стул, подала листок бумаги.
— Вот, полюбуйтесь!
Была взволнована. В пушистых серых глазах ее, напоминавших мартовский цвет вербы, поблескивали влажные огоньки.
Виктор Сергеевич заглянул в бумажку.
Все то же. Разваливается художественный совет. Группа участников заявляет о своем выходе по принципиальным соображениям.
Ворошилин откинул с белого лба прядки, и вдруг краска залила его лицо.
— Удивительный народ, удивительный!..
Голос его задрожал.
— И на что они надеются? Чего, скажите вы мне, добиваются?..
Вспомнил вдруг уличное воззвание, слова усатого Пронина, свое недавнее острое ощущение тревоги и — смолк. Молчала, не понимая его, девушка.
И в эту минуту из открытого окна, вместе с потоками осеннего солнца, подымающегося над соседней стеной, пролился в кабинет густой звук далекой сирены.
— Как же, однако, нам быть? — сказала Нина Петровна. — Ведь дело-то станет!..
— А, ладно! — Ворошилин порывисто встал. — Мы с вами тут не поможем… Эти господа, эти люди пойдут только за силой…
Он шагнул к окну, прислушиваясь.
— Кажется, на сталелитейном… Не тревога ли?..
Тяжелым, жирным потоком, давясь и харкая, разливался над городом мощный стон медной глотки: «О-о-о… О-о-о…»
— Похоже, неспроста!..
В коридоре Виктор Сергеевич остановил Никитина. Тот на бегу натягивал кожаную тужурку.
— Вы куда?..
— Не слышите разве? Бегу в район!..
Ворошилин обмяк, смолк и долго следил за Никитиным, пока тот не скрылся за колоннами.
Обернувшись, увидел вдоль коридора ряд открытых дверей и просунувшиеся из-за них головы. Тут были серые женские лица, с трепетом любопытства в глазах, и пегие головы присяжных чиновников, уцепившихся волосатыми, в веснушках, руками за дверные скобки, а вдали торчал Лукич, похожий на куклу из папье-маше.
— Прошу за работу!.. — крикнул он с силой и хлопнул за собой дверью кабинета. Здесь он, поеживаясь, стал у открытого окна.
Персидским ковром отливали под бледным испитым небом пестрые кровли. А над ними, задыхаясь в злой тревоге, ревела заводская сирена. Рой образов, картины движения и борьбы вспыхнули в мозгу Ворошилина.
Он содрогнулся.
Где-то там, в черных от копоти подвалах, под затихающий рев вагранок, развертывается сейчас одна из страниц великой драмы. И кто-то, защищая новую правду, подобно архангелу, восставшему на древнего бога, заносил своею кровью в книгу жизни неповторяемые человеческие дела.
А он стоял тут, одинокий, белый в лице, с каплями холодного пота на лбу… он — Ворошилин, проглотивший гору мудрых книг и — бессильный.
В бессмысленных радостях дикой сытой жизни, подличая и пригибаясь перед более сильным, растеряли столбовые его предки все силы. И вот теперь, когда жизнь зовет к решительной борьбе, одни из последышей этого барства обагряют руки в крови революции. Другие, подобно ему, Ворошилину, в бессилии простирают их навстречу победным зовам.
Басистый медный рев дышал в окно, и с разных концов присоединялись к нему белые от страха тенора деповских сирен.