В коридоре, теперь уже не стесняясь, топотали спешившие на улицу люди. Ворошилин смял в руках шляпу.
— Все расходятся, — бросил ему, приостанавливаясь, бухгалтер.
— Как так? Кто распорядился?..
— Сами… — Бухгалтер нетерпеливо переминался на месте. — Не слушают… Пальба, видите ли, началась, а телефон у нас не работает…
Он кашлянул в руку и, не выдержав, побежал к выходу.
В зале от зеркального, настежь распахнутого окна метнулась навстречу Ворошилину Нина Петровна.
— Виктор Сергеевич! Стреляют…
Он молча припал к окну, но ничего не услышал.
— Идите домой, Нина Петровна…
— А вы?..
Девушка глядела на него ясными, еще не опаленными жизнью глазами, и Ворошилин прочитал в них тот испуг, который рождается в женщине чувством недоверия к силе и изворотливости близкого человека. Ему стало неловко.
— Я? Я что же… Поеду в Дом Революции…
Она протянула ему руку. В глазах ее зацвела ласка.
Что-то дрогнуло ответно в груди Ворошилина. Он быстро взглянул на нее, как бы собираясь сказать ей что-то значительное и важное, но ничего не сказал и, опустив голову, направился к выходу.
На улице голоса сирен звучали гуще, тревожнее.
Все вокруг по-старому стояло на своих местах: витрины реклам, телефонные столбы, будки торговцев… Но людей не было, и вся улица — пустынная, покуда хватал глаз — походила на белый коридор заброшенного дворца. И в этой пустоте белые громоздкие здания, казалось, ожили, насторожились, приобрели особую значительность.
На углу показался извозчик.
— Эй, эй!.. — закричал ему Ворошилин, но длиннополая кукла на козлах, не обернувшись, скрылась за поворотом.
На большой улице с цоканьем и звоном пронеслись конные красногвардейцы. Прошипел стремглав мчавшийся куда-то велосипедист. Неторопливо, кучками и в одиночку, шли рабочие с винтовками за плечами. Баба в белом фартуке, с круто засученными рукавами, выглядывала из ворот, крестилась, что-то бормотала про себя. Закрывали последние магазины, с грохотом падали железные жалюзи.
Где-то в стороне, царапая тягучую пелену гудков, трещали ружейные выстрелы.
У аптеки бурлил автомобиль с красным крестом на дверце. Виктор Сергеевич окликнул шофера:
— Скажите, где стреляют?.. Шофер молчал.
— Товарищ, я у вас спрашиваю!..
— Мы — за материалами для перевязок, — деревянным голосом откликнулся из глубины каретки человек в белом халате.
«Ах, раненые!» — тоненько и остро запело в голове Ворошилина. Он рванулся и почти побежал вперед. Над ним со звоном захлопывали окна. Чьи-то непослушные руки пытались освободить прищемленную занавесь. У зеркальной двери красного особняка, повизгивая, выла дворняжка.
В вестибюле Дома Революции Ворошилину преградили дорогу двое с винтовками в руках. Тут же стоял пулемет, прикрытый шинелью, и оттого похожий на животное, с мордой, вытянутой к выходу.
— Проходите! — бросил пулеметчик, не взглянув на билет Ворошилина. — Я вас знаю…
Это короткое «я вас знаю» привело в себя Виктора Сергеевича. Ему стало неловко. Неловко оттого, что другие, знающие его, могли видеть в нем неприкрытый страх. Он плотно сжал губы, кашлянул и не торопясь стал подниматься.
В сумрачном коридоре, напоминавшем туннель, толпились люди. Были тут серые шинели, замызганные кепи рабочих, рваные куртки подростков. Переговаривались, покрикивали, щелкали спусками винтовок. Горячее дыхание тревоги трепетало на лицах, в голосах, в каждом движении.
Где-то звенел телефон, кто-то, надсаживаясь, кричал в трубку; из полуоткрытых в коридор дверей вырывался заглушенный шум спора.
Показался юноша в блузе, с наганом и трубчатой бомбой за поясом, прищурился, закричал:
— Слободские, на дежурство!.. Из отряда Пахомова — в угловую комнату!..
Заметив Ворошилина, юноша и ему скомандовал:
— В угловую, живо!..
Виктор Сергеевич бледно улыбнулся.
— Товарищ Осипов, как дела?..
— Ворошилин? — Юноша взял его под руку. — А я вас не узнал… Дела?! — подхватил он другим, придавленным голосом. — Белые засели на Успенском кладбище и в Сенном ряду… Мы пока тесним их… Они переходят к партизанским налетам…
— А их много?..
Парень фыркнул.
— Об этом не докладывались…
— Конечно, но… все же?..
Виктор Сергеевич смутился.
— Главное, на сталелитейном неважно, — продолжал, торопясь, юноша. — Провокация за провокацией!..
В угловой комнате, где происходило заседание, было так накурено, что в первую минуту Виктор Сергеевич видел только головы, спины и вытянутые с кресла на кресло ноги. На ломберном столе пыхтел самовар. Кисли недопитые стаканы с окурками на блюдечках.